При этом страшном зрелище горсти людей, попавших в засаду, сражающихся с толпой в несколько раз более многочисленной, наступил весенний ясный день, ветреный, безоблачный. Запертые в обозе видели татар, как на ладони, во всё большем количестве мчавшихся со стороны Тыхина, кои трясли приготовленными копьями, пускали стрелы и размахивали ножами. На суровых лицах дикарей рисовалась адская радость, поскольку враг был у них в руках, который рано или позже сдастся. Несколько человек подъезжало к самым повозкам, бросая факелы и связки сена, но после вчерашнего дождя влажность предохраняла от последней катастрофы пожара.

В этой крайности поляки возвысились до героической отваги. Видя свою погибель, они решили не сдаваться до последнего. Создали линию для защиты повозок, сомкнули ряды, все бросились к сторонам табора. Подпуская нападающих как можно ближе к себе, они с каждым выстрелом клали трупом целые сотни татар. С адским криком и агрессией, раздевая трупы своих, вытаскивая побитых коней из-под огня, напирали новые противники.

Тем временем в польском лагере звучала, будто в насмешку, старая песнь, не забытая ещё: «Богородица».

Опалённые порохом, раненные стрелами, испачканные грязью одни поляки заряжали ружья, другие целились и стреляли. Там уже не было вождей, товарищей и слуг, но единое войско, в котором била одна отвага. Все сравнялись отчаянным мужеством перед лицом опасности.

Соломерецкий, стоя немного дальше на повозке, громким голосом направлял выстрелы, иногда сам целился заряженным ружьём и опытный стрелок никогда не промахивался, бросался между своими, расставлял, летел тушить огонь, приказывал катить повозки из середины лагеря в другой ряд вокруг, бегал, подбадривал.

Чем гуще земля устилалась трупами на расстоянии выстрела от польского лагеря, тем более ожесточённей становились татары. Пребывая в уверенности, что эту горстку в минуту задушат и одним страхом вынудят сдаться, жители Белогрода и Едиссанцы кипели от гнева при виде убитых.

Когда первая минута испуга прошла, поляки с ясным лицом и набожной песней стояли, готовые умереть. Нужно было видеть, как радостный смех разносился по лагерю, когда в шаге от них свистели татарские стрелы. Раненых немедленно относили в середину лагеря, в наскоро вчера сколоченные шалаши из днестровской берёзы и дуба, но после осмотра ран и остановки крови более сильные вырывались идти сражаться снова. Уверенные в смерти, которую превозносили над позорной и тяжёлой неволей, они из последних сил хотели сражаться, чтобы по крайней мере прикончить как можно больше дикарей. В этом всеобщем запале не было ни одного, который бы не загорелся, увидев храбрость всех, равнодушие к смерти и опасности.