Это была ужасная, шокирующая картина. Вокруг эти дикари, опьянённые добычей, весёлые, разъярённые, окровавленные, посередине — связанные и в молчании ожидающие самой страшной минуты, раздела добычи, пленники. Старцы с оторопевшим взглядом, девушки с опухшими от плача глазами, отчаившиеся матери, младенцы, которых поили кобыльим молоком, одни лежали на земле, несколько десятков вместе; дети смеялись и скакали, потому что ещё не понимали, что с ними происходит.

Над каждой кучкой — татарин с бичом на страже, часто даже наполовину нагая женщина, покрытая бараньей овчиной, с открытым ртом и кровавыми глазами.

Не одна пленница, забыв о себе, искала глазами схваченного ребёнка, вырванную дочь; не один отец плакал над сыном, который умер в дороге, не в силах бежать за конём татарина, пал где-то в степи и остался навек. Мужья, разлучённые с жёнами, тщетно пытающиеся к ним приблизиться; дети, вытягивающие издалека к матерям руки. Среди этой картины седовласый старый ксендз, с крестом из двух связанных белых палочек на груди, в лохмотьях на крепких и сильных плечах, который стоял на коленях и утешал своих Божьим правосудием, вечными наградами. Его голос заглушают татарские крики, детский визг, блеяние скота и гомон лагеря.

Дальше два бледных трупа, раздетых донага, на которых уже сидели вороны и вырывали открытые глаза; светлые волосы девушки разметались на степной чёрной почве, седые волосы разметались на лбу. Над ними сидит старая связанная женщина и плачет, это её муж и дочь.

Но вот решительная минута, когда ужасная картина становится ещё более страшной, если это возможно: время дележа пленников. Мурза, командующий экспедицией, сел перед разбитой палаткой из войлока, все приносят, сгоняют, свозят кто что имеет. Люди, скот, вещи складываются в одну кучу. Выделяют часть командиру, части отдельным людям. Потом орда рассыпается снова в степь. Золото, серебро, одежду, коней, скот и людей одинаково безжалостно, молча делит старый командир похода. Отец — тому, сын — другому, тут мать, а там дочь, там муж, а там жена.

Каждый гонит перед собой свою собственность и, напрасно одни к другим вытягивая руки, кричат, плачут, падают под ударами смеющихся татар. А мать должна смотреть, как насилуют маленькую дочь, муж — как позорят жену, отец — на истязание сына. Крики звериной радости, призывы о помощи, которая прийти не может, стоны тех, к кому применили силу, рычание тех, кого хлестали смешиваются с пением татар и топотом коней. Те молятся, те без сознания и умирают от страха, иные сошли с ума от отчаяния. Дети на повозках играют с верёвками, которыми они связаны, и улыбаются друг другу. Старый ксендз громко, отчётливо читает молитву. Два раза рука татарина затыкала ему рот кровавым ударом, а священник не переставал.