Несколько раз татарин думал, и ехал дальше. Въезжали в лесок скомпий, вязов, дубов и терна, среди которых были прорытые водами яры; серые скалы и жёлтые песчаные камни показывались из своей утробы. Проезжали ручьи, маленькие луга, пущи, и наконец встали отдонуть на взгорье, с которого открывался далёкий вид на Днестр, заросли и край с другой стороны реки.

Татарин молча сошёл с коня, согнал бичом пленников, отпустил скот на пастбище, достал сразу конское жаркое из-под седла и начал есть. Пленники поделились кусочом хлеба, который вынесли из лагеря, хлеба, который они специально взяли для еды, затвердевшего, плесневелого, чёрного и грязного от грязи и крови.

Другие едиссанцы, которые кружили в этом районе, также начали собираться на привал и разжигали костры, но неподалёку от первого. Поставив дорожные храмы, из просяной муки и кобыльего сыра они готовили свою излюбленную еду. Пленники в стороне тихо, плача, разговаривали между собой. Незнакомцы, в эту минуту они все были братьями и никто из них не спросил другого, кто он был. Каждый рассказывал о своём несчастии, говорил, как его схватили, или описывал, какое перенёс издевательство.

На привале Надбужанин узнал от других пленников, что татарин, к которому он попал в плен, был не татарином, а татаркой. Один из пленных, немного понимающий язык дикарей, слышал, как о ней говорили едиссанцы, и называли её страшной ведьмой. Те же рассказывали, что женщина вышла в поход с мужем и сыном, потеряла обоих в осаде польского лагеря, и говорили, что своих пленников, вероятно, убьёт из мести. Они жалели о пленниках, как о потерянном товаре, который можно было бы хорошо продать в Белогроде, а Стамбуле или Адриано-поле.

Надбужанин, узнав, что его ведёт женщина, чего узнать было невозможно, задрожал от стыда и решил вырваться из её рук. Татары остались на привале, женщина стегнула плёткой своих невольников и погнала их дальше. Её охватывала злоба от того, что не могла перейти Днестр, а от гнева била Надбужанина и каждый раз то плевала в глаза старцу, то, склонившись с коня до земли, взяв горсть грязи, бросала ею в спокойного и невозмутимого невольника. Иногда, скрежеща чёрными зубами, она спешила, била коня, всё чаще поворачиваясь и гневно поглядывая на Днестр.

Когда прилично отдалились от других татар, Надбужанин сказал старику:

— Бежим, это женщина!

— Не хочу! Куда бы я убежал? — отвечал старик.

Татарка запретила им разговаривать, стегая обоих. Шляхтич начал потихоньку разрывать верёвки, связывающие его сзади; опускались сумерки.

Расковыряв узел и удерживая его только для вида на руках, пленник начал замедлять шаги, словно от усталости, останавливаться, припадать и стонать. Татарка без жалости ткнула его ножом; но в ту минуту, когда она фанатично им ударила, Надбужанин схватил её за руку, вырвал оружие и, вскочив сзади на коня, схватил её за горло.