В итоге под наблюдением Озлы каждую из этих коробок просмотрели и проверили на соответствие. Теперь ей нечем было крыть: похоже, каждый клочок бумаги оставался на месте.

«Тот, кто в них рылся, мог просто переписать что нужно и смыться», – подумала она. Но как это узнать?

– Огромное спасибо, мэм, – обратилась она к мисс Синьярд. – Уверена, вы с облегчением убедились, что я зря вас потревожила.

О бумагах, пропавших из Третьего корпуса (тех самых, в исчезновении которых Тревис не признавался), она тоже попыталась разузнать побольше, но столкнулась с глухой стеной привычного «вам это знать ни к чему». В особняке не подняли шум, не было и расследования, никого не уволили за небрежность, а ведь такого рода новости всегда быстро распространялись по Парку. Так что, быть может, отсутствовавшие бумаги в итоге нашлись. Например, их просто не туда положили. Через БП проходили тысячи донесений – наверняка то одна, то другая стопка бумаг временами попадала не в тот ящик.

Вот о чем она размышляла по дороге в Аспли-Гиз. Рассудок советовал: «Брось это наконец», но что-то мешало Озле забыть обо всем. По крайней мере, эта загадка занимала ее ум, а то в последнее время ей выпадало так мало радостей. Со старым Четвертым корпусом было покончено – их перевели в безликое обширное новое здание, где стало меньше шуток и больше незнакомых лиц. Филиппа, который умел впрыснуть солнце в ее вены, тоже не было, он ушел в море. Озла не могла никуда спрятаться от ужаса, охватившего ее в июле, когда она переводила торжествующие донесения фашистов о том, как они выследили конвой PQ17 и потопили двадцать четыре из его тридцати судов…

А уж ночные кошмары по-прежнему никуда не девались, стоило ей закрыть глаза. Озла писала об этом своему доброму самаритянину – в основном потому, что не знала, кому еще об этом рассказать. Она водила пером по бумаге, завернувшись в его шинель и все еще ощущая легкий запах вереска и дыма. Иногда она так и засыпала. Шинель пахла мужчиной, пусть и не Филиппом, и можно было представить, что она положила голову на его плечо, а не просто лежит в темноте на своей узкой кровати, изнывая от одиночества.

– Пошли на крышу, – предложила Маб, едва Озла вернулась в Аспли-Гиз. – Такого теплого дня, как сегодняшний, не будет до самой весны, а ты совсем бледная.

– Все дело в новом здании. – Озла продолжала называть его новым, хотя их отдел переехал туда еще в августе. – В жизни бы не подумала, что стану скучать по нашему старому скрипучему корпусу, но уюта здесь столько же, сколько в туберкулезной лечебнице. Бегут конвейеры, жужжат пневматические трубы, курьеры носятся туда-сюда…