А Дилли Нокс умер.

Бетт застыла под деревом одна – и не совсем одна. Стоило повернуть голову, и она живо воображала рядом с собой курившего трубку Дилли. Он не был осунувшимся и поседевшим, потому что в ее грезах к нему вернулось здоровье. Здесь, в его доме, Бетт могла переигрывать разговоры, которые они вели до того, как он умер, рассказывать ему, что произошло потом, представлять его ответы… Иногда, работая, она даже воображала, что Нокс сидит за соседним столом, так что можно обсудить с ним сложный криб.

– У меня мороз по коже, когда ты это делаешь, – сказала однажды, передернув плечами, Филлида. – Это совсем уж ненормально – беседовать с умершим.

– Мне это помогает работать.

«И справляться с потерей».

«Вишня в снегу будет в третьей строфе стихотворения, – продолжал воображаемый Дилли. – Тебе следовало бы читать побольше поэзии, моя дорогая».

«Когда? – мысленно спросила у мертвеца Бетт. Она бросила Бутсу палку, но тот не обратил на нее внимания, продолжая топать по мерзлой земле. В своей клетчатой попонке пес походил на сердитую жестянку с шотландским печеньем. Это Маб смастерила ему одежку из старого одеяла. Маб… но Бетт отогнала уже привычное чувство вины. – Я все пытаюсь прорваться обратно в сообщения под кодом КК, Дилли. – Во время операции «Факел» союзники захватили абверовскую «Энигму» с перепрошитой проводкой и возможностью добавочных вращений роторов. Эту машину немцы использовали для так и не взломанного канала связи. – Старые сообщения за последние шесть недель мы взломали, а с новыми ничего не выходит. Когда же мне еще и стихи читать?»

«Иногда стихи по-настоящему помогают в нашем деле. Мне случилось взломать не один и не два ключа, основанных на строчке из Гете. Операторам велено брать для ключа просто случайный набор букв, но они этого не делают. Случайность не свойственна человеку. – Он с особой теплотой упомянул этот всеобщий недостаток. – Так что иногда они используют в качестве ключей отрывки из стихов».

«Или ругательства, – ответила Бетт. – Лично мне довелось расшифровать куда больше сообщений, завязанных на грязные выражения, а не на строчки из Шиллера».

«Бог ты мой. Неужели мои благовоспитанные барышни вынуждены читать ругань тевтонов?»

– Scheisse[74], – произнесла Бетт, и живший лишь в ее памяти Дилли захохотал так, что закашлялся. – А как дела с тем кодом, над которым ты трудишься? – спросила она.

Об этом Дилли рассказал ей в ее самое последнее посещение: «Сложная штука, сложная. Напоминает розу – лепестки закручиваются внахлест, вглубь, до самой сердцевины. – Он попытался обрисовать жестами розу, двигая руками над одеялом, – к тому времени он уже так ослаб, что не мог подняться с кровати. – Тревис не возражал, чтобы я взял это домой поработать, хотя нельзя сказать, что я сильно продвинулся…»