Варя не стала протестовать.

С того дня она перестала бывать на Выборгской стороне, засела за книги, атласы, возилась в анатомичке. Иногда она с утра до вечера находилась в клиниках. От неё пахло наркозами, йодоформом и другими госпитальными запахами.

Прошёл месяц. Теперь Варя была во всеоружии и готова была упорно сражаться за свои знания. Но ей так и не пришлось пересдавать зачёт.

А случилось это из-за Юдифи Блюмфельд.

Варя по-прежнему дружила с ней, и они часто работали вместе. Клиническими занятиями студенток руководил всё тот же Горемыкин. На его придирки Варя отвечала колко и даже дерзко. К этой пикировке привыкли и студентки, и сам Горемыкин. Ему, по-видимому, доставляло немалое удовольствие поддразнивать Варю своими репликами…

Однажды, остановившись возле Блюмфельд, Горемыкин сделал ей резкое замечание по поводу её неопрятности, затем подошёл к Варе.

– Медицина, прежде всего, требует чистоты и аккуратности, – сказал он громко, как бы обращаясь ко всем. – Это должен помнить каждый врач. Особенно это важно для хирурга. Неряхи же вроде этой грязной жидовки, – кивнул он в сторону Юдифи, – совершенно нетерпимы.

Блюмфельд вспыхнула от оскорбления и, закрыв лицо руками, расплакалась. Студентки прекратили работу. Одни – растерянно, другие – возмущённо, третьи – злорадно поглядывали то на профессора, то на Блюмфельд.

Варя бросила на стол скальпель и, побледнев от гнева, подошла к Горемыкину.

– Потрудитесь немедленно извиниться перед студенткой Блюмфельд! – глухо проговорила она.

Профессор пренебрежительно вскинул брови, смерил её взглядом с головы до ног и процедил сквозь зубы:

– Рекомендую вам, госпожа Звонарёва, не забываться! Вы ведете себя, по меньшей мере, нагло.

Варя почувствовала, как кровь хлынула к её щекам. Лица Горемыкина и студенток расплылись перед ней в какие-то бесформенные желтоватые пятна. Гнев душил её и тряс, как в лихорадке. Где-то рядом слышалось приглушенное рыдание Юдифи.

– Вы хам! – сказала Варя тихо. – Слышите, вы – хам! – повторила она громче и почти безотчётно, шагнув вперёд, со всей силы ударила Горемыкина по щеке. Профессор дёрнул головой, пошатнулся. С его носа слетело пенсне и разбилось о каменный пол. Придерживая щеку рукою, близоруко щурясь, Горемыкин торопливо вышел из анатомички.

Едва за ним захлопнулась дверь, как все заговорили. Кто-то громко осуждал Варю за грубость, кто-то, наоборот, восхищался её смелостью. Юдифь испуганно сквозь слёзы смотрела на подругу и бормотала с отчаянием:

– Что вы наделали? Теперь и вас, и меня обязательно исключат из института. К чему вам защищать меня, еврейку?.. Ну, жидовка, ну, грязнуля, что из этого?! Нас, евреев, не только оскорбляют, но и бьют. Мы привыкли к этому…