– Стыдитесь, Юдя! – положила руку на её плечо Варя. – Не смейте унижаться. Поверьте, вам ничто не угрожает. За всё отвечу я одна!.. Одна! – повторила она и вдруг, словно очнувшись после кошмарного сна, почувствовала, какая огромная беда свалилась на неё.

Так внезапно, так неожиданно, защищая человеческое достоинство подруги, Варя скомкала все свои планы на будущее. Рушилась её заветная мечта стать врачом. Горемыкин от этой оплеухи не умрёт. Он найдёт работу, если не в другом столичном институте, то в любом из высших учебных заведений за пределами Петербурга. А вот ей, Варваре Звонарёвой, теперь придётся расстаться с учёбой надолго, возможно – даже навсегда.

Подавленная этими тягостными мыслями, она долго стояла перед своим столом, не видя и не слыша ничего, что происходило вокруг.

– Варя, милая Варя, да на вас лица нет, – услышала она над ухом успокаивающий голос Юдифи. – Я пойду к Горемыкину, буду умолять его, чтобы он простил вас!

– Не смейте даже думать об этом! – взяв себя в руки, строго проговорила Варя. – Пусть будет всё так, как есть!

Она начала собирать свои вещи, сложила их в небольшой чемоданчик.

– Студентка Звонарёва, в секретариат, – донеслось от двери.

Варя обвела глазами анатомичку, обращённые к ней лица однокурсниц, затем ободряюще кивнула Юдифи и, гордо вскинув голову, решительно направилась к выходу.

Глава 26

Глава 26

Варя испытывала небывалое смятение чувств. Страх в её душе сменялся ощущением безысходности, отчаяние переходило в гнев, а потом вдруг что-то сдавливало горло и хотелось с плачем выбежать из института и без оглядки мчаться по улицам. Варя понимала, что её горячность, донкихотский поступок с пощёчиной вызовут неприятные последствия не только для неё. Фамилия Звонарёвых будет склоняться везде и всюду, а уже одно это – неприятность для генерала Белого и Сергея Владимировича.

Думая об этом, Варя отчаянно ругала себя и с трепетом представляла, как её встретят отец и мать. Поймут ли они, что творилось в её душе в тот момент, когда она ударила Горемыкина? Ведь этот удар был не только местью за оскорбление Юдифи! В пощечине, в порыве гнева к Горемыкину, вызвавшему эту пощечину, вылились все обиды, вся ненависть, накопившаяся в душе. Можно ли было сдержаться в такую минуту? Конечно, можно! Но подобное унизительное смирение было не в её натуре.

Пусть неприятности, пусть исключение из института, пусть всё что угодно – она не опустит головы – по крайней мере, здесь, в стенах института, не позволит никому сломить свою волю. Она не сомневалась, что Горемыкин получил по заслугам, и случись ей снова столкнуться с ним, она снова бы отвесила ему такую же звонкую оплеуху.