Вечерний воздух был слегка морозным. Слева и справа от дороги светились огоньки в домах пристанционного посёлка, невдалеке, на станции, тяжело вздыхали и гулко покрикивали паровозы.

– Эй, родимые, каурые! – громко понукал лошадей ямщик, звонко щёлкая кнутом.

За посёлком лошади побежали ещё резвее. Огоньки остались позади. Перед глазами лежала ночь, усеянная сверху бесконечным количеством сверкающих звёзд. Вокруг стояла тишина. Слышалось дыхание лошадей да скрип полозьев.

Варя, укутавшись в тёплый тулуп, в тёплых валенках, прикрытых медвежьей полстью, совершенно не ощущала мороза. Она вглядывалась в далекий звёздный мир, раскинувшийся в необозримых просторах вселенной, и вспоминала дом, институт, столицу – всё, что осталось там, далеко в России. И уже не звёзды, а глаза Надюшки горели перед Варей.

«Родная моя доченька!» – шептала она растроганно, чувствуя, как на ресницах закипают слёзы. Если бы знал Сергей Владимирович, куда и зачем едет она, его жена! Мало того, что угодила в ссылку, рассталась с институтом, так теперь ещё связалась с теми, кто сотрясает устои царского самодержавия.

Не без страха подумала Варя о том, что ожидает её, если жандармы пронюхают, куда она ездила, кому помогала и с кем повела знакомства. Да, страшно было думать об этом, и всё же Варя ни за что не отступила бы назад.

Она была уже не прежней беззаботной Варей, которой всё на свете нипочём. И её жизнь поучила: подняла да ударила. Боль, обида на несправедливость не проходила. Она чувствовала, что эта обида переходит в более сильное чувство – ненависть. Да, ненависть к этим заевшимся, ожиревшим людям, хозяевам жизни: чиновникам, вельможам, богачам. Ей было отрадно сознавать, что жизнь её столкнула с другими людьми, которые были и чище и сильнее. В них было много общего с Краснушкиным – воля, решительность, ясность цели. К ним тянуло Варю. Хотелось стараться. Много сделать, чтобы заслужить их одобрение.

Как кошмар, вспомнилась чудовищная сцена: Юдифь на помойке, собирающая объедки! Кто поверг её в эту на-человеческую, страшную нищету? Кто дал право Горемыкину издеваться над Юдифью и обзывать её грязной жидовкой? Тяжелы, очень тяжелы были для Вари последствия пощечины, которой она наградила Горемыкина, но Варя, тем не менее, и теперь снова и снова испытывала горделивое чувство удовлетворённости от мысли, что она отплатила за Юдифь и опозорила Горемыкина на всю столицу.

…В лесной избе Варю встретили как старую знакомую. Дед и Марфутка помогли ей раздеться и с дороги сразу предложили чайку.

– Прежде всего посмотрю, как поживает наш больной, а потом уж можно будет приняться и за чаёк, – ответила она старику.