– Ночью на форту будешь дежурить с Гордеевым.

Как стемнеет – вышли два жандармских патруля по крепости. Один пусть ходит вдоль сухопутной обороны, проверяет охрану ворот, второй – по берегу моря, – распорядился ротмистр.

– Не извольте беспокоиться, вашскородие! Глаз с арестантов не спустим, – заверил его жандарм.

– Смотрите у меня, – строго нахмурился Саблин. – Будет всё в порядке – и ты, и Гордеев получите награды, а прошляпите – тогда пеняйте на себя и не ждите пощады.

– Разрешите идти, вашскородие? – спросил Голубенко.

– Да, действуй! – кивнул Саблин.

Старший жандарм громко щёлкнул шпорами, козырнул и, чётко повернувшись, вышел из кабинета начальника крепостного жандармского управления.

Караул начался, как всегда, с развода и смены часовых. Борейко сам распределил посты между солдатами. Тимофеев был назначен на пост № 16, на одной из береговых батарей. Заступал он на пост во вторую смену – от десяти до двенадцати часов ночи.

На посту № 16 часовой охранял полкилометра береговой полосы. Тут находились две батареи и один пороховой погреб. Этот пост был одним из наиболее отдалённых от караульного помещения, расположенного при входе на форт.

Учитывая зимнее время, длинные тёмные ночи, Борейко не раз просил об уменьшении размера охраняемого участка. Суетнёв его поддержал, Фирсов тоже, но генерал Шредер не только не согласился с этим предложением, но ещё сделал Суетнёву замечание за «возбуждение неуместной переписки». Положение на посту № 16 оставалось прежним.

После одного из караулов Тимофеев, оставшись с глазу на глаз с Борейко, доложил:

– Лучшего места для побега, вашбродь, во всей крепости не сыщешь. Можно подойти на лодке под самый берег, и никто ничего не увидит.

В утреннюю смену Тимофеев тщательно осмотрел отрезок берега и к ночной смене мог уже с закрытыми глазами двигаться по участку.

На форту, как всегда, днём Мотя принесла обед Коссачёвой, забрала у неё кое-какие вещи для стирки и ушла. Охрану заключённых до вечера нёс один Голубенко, а к восьми часам вечера прибыл и Блохин. В десятом часу ночи Коссачёва начала барабанить в дверь своей камеры и потребовала вызвать врача, ссылаясь на горловое кровотечение.

– Не сдохнете до утра! – крикнул ей Блохин и, когда она запротестовала, сильно обругал её.

Как было заранее условлено, Климов услыхал скандал, тоже застучал в дверь, требуя проветрить на ночь каземат.

– Дышать от дыма нечем! Куда вы, царские холуи, смотрите? – кричал он ослабевшим, простуженным голосом.

– Открой каземат, Гордеев, – отозвался Голубенко. – Мы ему сейчас таких холуёв покажем, что по гроб жизни не забудет.