В это время раздался стук в ворота. Часовой у караульного помещения справился, кто идёт, и доложил штабс-капитану:

– Из жандармского управления пришла до арестантов надзирательница. Прикажете пропустить?

Вошла Валя, вся в снегу, раскрасневшаяся от ветра и мороза. Она обратилась к Борейко от имени Саблина с просьбой поскорее пропустить арестантов.

– Их высокоблагородие ожидают в штабе крепости, – добавила она.

– Записки ко мне нет? – спросил Борейко.

– Нету! Приказали мне на словах передать, чтобы скорее они шли, – ответила Валя.

Борейко сделал вид, что колеблется, а затем, махнув рукой, произнёс:

– Что же мне с вами, архангелами, делать? Ладно уж – расписывайтесь… тут же, на бумаге, что вы увели с форта трёх заключённых по приказанию ротмистра Саблина.

Блохин, а за ним Климов вывели каракулями фамилии в подтверждение того, что ими получены трое заключённых для доставки в крепостное жандармское управление.

– Пропустить! – приказал часовому Борейко.

Через минуту шесть человек торопливо вышли за ворота форта и утонули в темноте снежной ночи.

Отметив в караульной книге время ухода заключённых, штабс-капитан, громко зевая, прилёг отдохнуть. Время для него тянулось страшно медленно, и ему стоило больших усилий спокойно лежать с закрытыми глазами, изображая из себя погружённого в дремоту человека.

Наконец время подошло к десяти часам. Штабс-капитан приказал собираться очередной смене.

– Ночь, темно, пока доберётесь до места, как раз и стукнет десять часов, – поторапливал он солдат.

Смена ушла. Телефон всё продолжал бездействовать. Очевидно, в пургу трудно было найти и тем более исправить повреждение.

«Молодец Тимофеев, толково всё устроил», – подумал Борейко и, чтобы легче совладать с всё нарастающим волнением, принялся пить чай. Мысленно он всё время был с беглецами. По его расчётам, они уже давно добрались до берега и теперь ждали смены Тимофеева и появления шаланды.

В том, что Тимофеев его не подведёт, Борейко не сомневался, но в своевременном прибытии лодки не был уверен. Он не знал о трагедии, разыгравшейся в каземате заключённых, и поэтому считал возможным обратное возвращение на форт беглецов. Борейко понимал, что ему предстоят большие неприятности по службе, но считал их неизбежными, а себя обязанным во что бы то ни стало помочь выполнению партийного задания.

Приятно было сознавать, что жена никогда не упрекнёт его за участие в этом деле, никогда не осудит его, а будет только гордиться поступком своего мужа, пусть ещё далеко не революционера, но уже активно помогающего рабочим в их борьбе с самодержавием.