У меня оставалась приличная сумма денег, которую я собирался прокутить намедни и которая теперь превратилась в мой уставный капитал.

Я не стал звонить Наташе и объяснять ей что-либо: просто отключил телефон и сделал за неё аборт, об отсутствии которого она так жалела. У меня более не было матери: просто где-то на Светлогорском проезде жила женщина, которая меня родила, и нас с ней более ничто не связывало. Разумеется, дело было отнюдь не в словах, которые она неожиданно бросила несколько дней тому назад. Я сам много раз говорил людям вещи, о которых потом жалел.

Просто я устал от всего дерьма, которое непрерывно окружало меня на Светлогорском проезде: я устал от бесконечных пиздюлей Игоря, от немотивированной агрессии Наташи, от несправедливости, от необходимости ходить в душ незаметно, я устал сидеть с пустым животом или быстро съедать что-то, когда улыбалась такая возможность, я устал делать вид, что не слышу оскорблений в свой адрес, устал от ремня за тройки в дневнике, я устал держать верхнюю одежду у себя в комнате, чтобы об неё не вытирали ботинки, я устал позволять втаптывать в грязь моё достоинство, и главное, – я устал всё время бояться.

Внезапно я вспомнил тот разговор, который случился у нас с бабушкой более двенадцати лет назад, когда я порвал корону Максима Климина. Неожиданно я вспомнил, откуда я ношу свою фамилию и кем были мои предки. Я вспомнил, что я Василий Скуратов и происхожу из древнего боярского рода. Моего предка боялись три царя.

И как же так получилось, что я столько лет жил под сапогом закомплексованных ничтожеств и позволял им держать себя в страхе?

Когда мне было четыре года, я никого не боялся и чувствовал себя вправе быть свободным. Кто же отнял у меня это право? И я внезапно понял, что главным виновником моих бед был я сам.

Свобода – это святое и неотчуждаемое право каждого человека, как право на жизнь и вероисповедание. Свобода – есть естественное состояние человека, и законы, отрицающие свободу, противоречат его естественной природе.

Но чаще всего люди лишаются свободы не по закону, а по собственному дозволению. Никто не заставлял меня столько лет торчать на Светлогорском проезде. Я не был закован в цепи и не сидел в клетке, от которой у меня не было ключа. Каждый раз, выходя на улицу, я мог уйти и никогда больше не возвращаться, но каждый вечер я стремился успеть в свою тюрьму до девяти часов – чтобы не получить пиздюлей, на которые изначально никто не имел права: я сам своим бездействием и кротостью позволил Наташе и Игорю сделать из меня то, что они сделали. Я сам стал их рабом, когда не противился злу и насилию.