Но вот, неожиданно для себя, я всё понял. И в тот же момент принял решение, что ничто более не заставит меня вернуться туда, кроме желания отомстить.

Я представлял себе, как я сжигаю машину Игоря, как приятно хрустит его череп под железной трубой, как он стонет, просит пощады, и как я ссу на него, а он слишком напуган, чтобы сделать что-то в ответ. Эти мысли были одновременно мне приятны и неприятны. С одной стороны, они были воплощением торжества справедливости, а с другой, – насилие всегда было мне противно.

Но от всех этих мыслей я отвлекался, стоило мне взглянуть на Настю. Взгляд её синих глаз настолько сильно действовал, что меня переставало интересовать что-либо. Когда она была рядом, не было Светлогорского проезда, не было школы, не было Игоря и Наташи, не было одноклассников и ребят из детского дома, не было даже журфака. Когда мы были рядом, были только мы и то, что нас окружает: не было вчера, потому что оно прошло, не было завтра, потому что оно не наступило. Это было состояние вечности, лишённое границ времени и пространства. Когда я смотрел в ультрамарин её глаз, негодование, возмущение, ненависть и всё остальное было за гранью нашего существования: всем этим чувствам не было места в одной Вселенной с этим взглядом, полном счастья, гармонии и удовлетворения.

Её глаза были солнцем: ничего более светлого, тёплого и притягательного я не видел никогда в жизни. Но, в отличие от солнца, смотреть в её глаза можно было без риска для сетчатки: они согревали, но не обжигали, светились, но не слепили, притягивали, но не расплющивали.

Рядом с ней не могло быть никаких бед и потрясений. Никакие войны, революции и стихийные бедствия не повлияли бы на моё восприятие мира, потому что, если она была рядом, всё было правильно, – так, как должно быть, и невозможно, чтобы было лучше, потому что это было состоянием абсолютного счастья, лишённого сравнительной степени. Рядом с ней я был на вершине эндорфиновой эйфории, которую мне не смогли принести ни одни наркотики.

Когда мы с Ней зашли в Третьяковку, я взял Её за руку. Я не мог поверить, что мы с Ней – идём рядом, что я держу Её за руку, словно Она – моя девушка.

Левой рукой, так, чтобы Она не заметила, я ущипнул себя за ухо, – было больно. Неужели это действительно происходит со мной? – удивился я.

Неужели Настя выбрала меня своим парнем? Но ведь я не достоин того, чтобы идти, взяв Её за руку, не говоря уж о том, чтобы целовать Её и…

Если бы Природа была художником, то Настя была величайшим произведением искусства из всех когда-либо существовавших во Вселенной. Как же так вышло, что Она и я, – вспомнить, кем я был ещё вчера утром, – идём, взявшись за руки?