Тогда хозяин дома спустился из башни и выразил признательность своему избавителю.

– Не жалейте о своем коне, – сказал он, – вы найдете здесь еще лучшего.

Войдя в дом, они нашли старую даму лежащей без чувств; юная девица при звуке их шагов забилась под кровать, приняв их за воров. Услышав голос брата, она выбралась наружу и сказала им, что ее, слава Богу, не обесчестили.

– Благодарите достойного мужа, которому мы обязаны нашим спасением, – сказал юноша, – и если уж вы уцелели, то гибель моих слуг я переживу.

Легко предугадать, что мессира Ивейна любезно приютили на ночлег. Когда он улегся, юноша спросил у него, намерен ли он подняться с самого утра.

– Да, прямо на рассвете; у меня столько дел, что вы себе представить не можете.

– Но, сир, – возразил юноша, – вы не забыли, что завтра праздник Пятидесятницы: если я и не могу вас удержать, то, по крайней мере, до мессы не садитесь на коня. Если вам угодно, я велю прочесть ее здесь неподалеку и останусь с вами до самого ее конца.

– Вы говорите как человек благоразумный, и я вам признателен; но пусть месса будет рано утром.

Юноша поклонился и лег на ложе, постеленное в ногах у мессира Ивейна.

Наутро юноша поднялся незадолго до рассвета и оседлал лучшего из своих коней, ожидая пробуждения мессира Ивейна. Увидев его на ногах, он сказал:

– Это конь, носивший моего отца, и коня этого он не променял бы ни на какого другого; но будь у меня еще лучший, я бы отдал его вам от всего сердца.

Мессир Ивейн поблагодарил его, сел на коня и отправился слушать мессу за одно английское лье от дома, вместе с юношей, его матерью и сестрой. Затем его провожали еще два лье, и он простился с ними, назвав свое имя.

Близился Третий час[248], когда взорам мессира Ивейна предстала глубокая долина. Спуск оказался крутым и трудным; он предпочел идти пешком, держа коня за узду. В дальней оконечности долины расстилался прекрасный луг, пересекаемый рекой; на берегу возвышался роскошный шатер; к полам его были приторочены десять щитов и столько же глеф. Невдалеке мессир Ивейн заметил девицу, привязанную за косы к одной из ветвей, руки ее тоже были связаны. Кровь обагрила ее прекрасные волосы и залила ей лицо; немного поодаль к стволу дерева был накрепко привязан рыцарь в одних портах; грудь его и полотно были окровавлены. При этом зрелище мессир Ивейн не мог удержаться от слез.

Вначале он приблизился к девице, истерзанной болью и своими криками; ей едва хватало сил говорить. Она дышала с трудом, глаза ее покраснели и опухли, кожа кое-где полопалась, туго натянутая косами. И все же она повторяла полушепотом: