Как быть с Саломкой? Годы вытравили зачатки любви. А потом эта встреча с Груней… Дурная встреча… Хоть и сказал доктор, что будет жить, что-то не верится, от таких ран и мужики умирали, а тут баба… Умрёт, но и мёртвая будет стоять перед глазами, заслонять Саломку собой.

Не спешили, будто их отправили на таёжный отдых. Останавливались на берегах обмелевших речек, ловили рыбу руками, жарили на кострах, лениво ели. Чаще молчали, тайком поглядывали на командира. Устин хотел снять с себя это звание, но друзья запротестовали.

Еще верст сорок, и они у Устина в гостях. А дальше что? Растекаться всем по домам? А может быть, где-то схорониться, убежать куда-то, чтобы никто не признал, не напомнил бы о прошлом? Но куда?.. От себя и своих дум не убежишь. Тропа стала шире. Рвануть бы галопом… Но куда спешить? К смерти не торопятся.

Пустили конники своих коней и прилегли вздремнуть. Даже постов не выставили. А чего их выставлять, без оружия они уже не воины. Все спали вповалку.

Партизаны осторожно окружили спящих, винтовки наперевес, затворы на боевом взводе.

– Встать! Руки вверх! – закричал суетливый командир партизанского отряда.

Вскочили пленники, по привычке схватились за те места, где висели сабли, револьверы, устало опустили плечи. На конях, а без оружия. Кто они? Устин горько усмехнулся. В таком положении он еще не был. Хотя при нем сабля с золотым эфесом, раззолоченный револьвер, но обойма пуста. Расслабил тело. Поделом. Не надо было предавать своих.

– Беляки, гля, еще места, где были погоны, не выцвели. В распыл пустим! Бросили и ушли. Ясно, мол, моя хата с краю – я ничего не знаю. А что раньше творили, то забыли!

– Неможно так, надо ждать заглавного командира или комиссара, – заступился за пленных бородач. – Тогда и будем разговор вести.

– Хэ, а мы что, не командиры? В распыл, и баста. Эко крестов понацепляли. Сорвать, бросить в речку! – продолжал кричать и суетиться командир.

– А ты их добывал? – спросил Устин. – Нет? Тогда с чего же срывать-то? Я тебе их так отдам, ить там золото, серебро, всё когда могут сгодиться, хоть зубы золотые за наш помин вставишь.

– Погодите, ить это же Устин Бережнов! Это же герой «дикой дивизии», шляпы!

– А ты кто?

– Я бомбардир-наводчик, служил в одной батарее с Петром Лагутиным. Горченко моя фамилия. Это вы однова спасли нас от германцев. Да и вдругорядь спасли, ить вместе мотались по-за фронтом.

– Хватит балаболить, в распыл, и баста! Есть такой приказ, чего же мешкать, – выхватил револьвер командир.

– Да брысь ты! – рокотнул саженного роста Горченко, выбил револьвер, еще и под зад дал командиру. – Балаболка! Повоевал бы с ихнее, тогда бы шумел. Дай дураку оружие, он и почнет им махать, как ребенок ножом, альбо себе глаз выколет, альбо сестру зарежет. Ить на фронте ни часу не был, а туда же – берется судить людей. Побывал бы там, – махнул рукой Горченко на запад, – то по-другому бы судил люд. Сейчас к каждому человеку нужен тонкий подход, все измотались, до смертушки устали. Пошто без оружья-то?