– Она, братцы, она – моя первая росистая любовь.

Бережнов много рассказывал друзьям о Груне. Обычное дело, ведь фронтовики знали друг о друге всю подноготную.

– Куда ранена?

– В грудя. Не жилица.

– Ромашка, вся на тебя надежда, бери моего Коршуна и гони что есть духу в Анучино. Здесь нет другого коня, чтобы скоро сбегал туда. Тащи сюда хирурга, фельдшера ли. Мы будем следовать за тобой. Да смотри не попади под пули партизан. Шибко гони. Конь выдержит, на сто рядов испытан.

Скоро топот копыт затих на таежной тропе. Конники сорвали с себя погоны и последовали за Ромашкой. Но недолго гнал Коршуна Ромашка, у Медвежьего ключа его перехватили партизаны. Спе́шили. Начали допрос. Ромашка поспешно рассказал о расстреле партизан, о спасении разведчицы Груни, просил послать лекаря к отряду, что ведёт сюда Бережнов. Остальных не удалось спасти. Убиты.

Подъехал Шевченок. Ромашка снова повторил рассказ. Шевченок хмуро бросил:

– Врешь ты все, Ромашка! Груня уже в нашем отряде.

– Тогда ошибся Устин.

– Там Устин? Нет. Устин не мог ошибиться. Значит, Устин еще жив. Живучи вы с ним. Горохов, Семин, Шилов, на конь! Будете сопровождать доктора. Мы вас прикроем. Я знаю Устина, на подлость не пойдёт, но люди меняются. А вдруг засада?

– Кто вы? – сурово спросил Ромашку Никитин.

– Мы были белыми, а сейчас не знаем, как себя и назвать.

– Это вы разметали отряд японцев у Тигрового ключа? – спросил Шевченок.

– Мы. Дорогу не уступили, вот и схватились. Чуток подрались с Ширяевым, Устин, кажись, его ладно поискромсал.

Груня открыла глаза. Долго затуманенным взглядом смотрела на человека, который склонился над ней, плотно закрыла веки, открыла, чуть вздохнула, прошептала:

– Устин, неужели это ты? Господи, услышал мои молитвы, хоть перед смертью дал свидеться. – Крупные слезы выкатились из уголков глаз, пробежали по щекам, остановились на шее, где часто-часто билась жилка. – А может быть, мне это мерещится?

– Нет. Это я, Груня. Прости, чуть опоздал. Лежи. Мы послали за вашими, может, доктора пришлют. Угнал Ромашку, теперь Туранов уехал. Везти тебя нельзя. Крови много уходит. Жить будешь, должна жить. Пуля прошла навылет. Груня, Груня, бедная моя Груня… Ты, кажется, говорила, что можно любую птицу поймать, а счастье не каждому в руки дается. Не шевелись. Лежи, Груша, лежи.

– Где ты был?

– Воевал, и до сих пор воюю.

– Слышала я, что ты до полковников дослужился?