– Отпустите ее, она англичанка, – сказал кто-то из новозеландцев.

– Англичанка? – с отвращением повторил грек, но выпустил Гарриет, и она осталась с книгой, ненужной и непонятной ей.

– Дайте поглядеть! – Алан посмотрел на книгу и рассмеялся. – Мораль господ и мораль рабов! Бедный Ницше. Знал ли он, чем они отличаются?

Он сунул книгу в карман.

– Будет служить напоминанием, – сказал он.

– О чем?

– О человеческой ненависти к своему виду.

На автобусе они доехали до склонов Пендели и пустились в путь по заросшей дикими цикламенами тропе в окружении пиний. Гай и Бен Фиппс ушли вперед, увлеченные обсуждением очередной недавно вскрывшейся политической махинации.

На неровной дороге Алан начал хромать, но скорости не сбавлял. Теперь, ясным днем, когда ничто не отвлекало, Гарриет видела, как он переменился. Раньше он был грузным, но за голодную зиму исхудал. Он туго затянул пояс, но брюки всё равно болтались мешком, а пальто то и дело норовило соскользнуть с плеч. Ботинки стали ему слишком велики, но он балансировал на здоровой ноге и подтаскивал больную, упорно шагая вперед, словно твердо вознамерился преодолеть дистанцию.

Диоклетиан весело носился между сосен. Он стал напоминать призрак. Его тревожили черепахи, которые сотнями ползали по сухой каменистой земле. Черепахи были единственными созданиями, которым в последнее время жилось привольно. Интересно, подумала Гарриет, пытался ли кто-нибудь их есть? Очевидно, Диоклетиану пришла в голову та же мысль: он обнюхал черепаху и вопросительно взглянул на Алана, виляя хвостом. Было больно смотреть, как у него под шкурой ходят кости. Он безостановочно сновал взад-вперед, снедаемый любопытством и голодом. Он то и дело приносил на тропу черепах, но что толку? Он ронял их, и черепахи, почувствовав, что опасность миновала, беспечно уползали прочь.

Диоклетиан озадаченно посмотрел на Алана, потом на черепаху. Что это – живой камень?

Алан помахал собаке; лицо его исказилось от нежности.

– Не смог одолеть черепаху, глупая ты псина!

Они остановились у хижины, где торговали рециной. Рассевшись на лавке, они разглядывали раскинувшийся перед ними город. Парфенон на фоне ржаво-розовой дымки напоминал птичью клетку из перламутровой кости. Налета не было. Бен Фиппс ожидал, что перед ними откроется вид на пожары и разрушения, и взял с собой полевой бинокль, который сейчас протянул Гаю. Двое близоруких мужчин передавали друг другу бинокль, пока им не принесли рецину.

Диоклетиан лежал пузом кверху, высунув алый язык между зубами. Алан попросил хозяина дать миску и наполнил ее рециной.