Говоря это, он опёрся на палку и подскочил, ногами ударяя одну о другую. Среди этой весёлости ему точно что-то пришло в голову, – подошёл к Кумкодешу, шепча ему:

– Вы видели пана? Он бледый и хмурый… он чувствует то же, что и я.

– А ты что чувствуешь? – спросил Кумкодеш.

– Сколько раз не посмотрю на него, едет ли в городе, дорогой, молится ли в костёле… вижу убийц около него, меч над головой и пана нагого в ранах.

Кумкодеш слегка ударил его гневно.

– Как та баба, что у тебя епанчу взяла, ты безумец! – крикнул он.

Хебда крутил головой.

– Чем я виноват, когда постоянно вижу одно, солнце ли светит, или ночь… лишь бы пана увидел – он сразу переворачивается в нагого и порубленного, – говорил Хебда. – Я осеняю себя крестным знамением и отгоняю кошмар. Что же тогда? Думаете, что отступает? Нет.

Крест его разрежит надвое, вчетверо, а кусочки стоят перед глазами.

– Благодарение Богу, пану нашему ничего не угрожает! – начал Кумкодеш. – Ты думай только о себе.

И хотел идти, чтобы отцепиться от нищего, но Хебда шагал за ним.

– Я просил нашего святого отца, – говорил, по-прежнему преследуя его, Хебда, – чтобы перекрестил меня и отогнал кошмары. Ничего не помогает! Чем же я виноват, что мне такие глаза дали в наказание, которые видят, чего нет на свете и, дай Боже, не было бы. Ходит живой человек, тогда я его вижу трупом, баба смеётся, мне кажется, точно плачет; возвращается свадьба – у меня в глазах похороны… несут на крещение ребёнка, мне кажется, что убийца едет…

Кумкодеш рассмеялся.

– Всё-таки тебе наш святой отец всегда говорит: «Молись», – сказал он, избавляясь от навязчивого.

– Как могу, так молюсь! – вздохнул Хебда и, высовывая из рваного рукава дисциплину, показал её клирику. – И молюсь, и бью себя до крови. Вы думаете, что больно? Где там… точно кто ласкает. Такая у меня собачья натура, и уже с ней сдохну.

– Не подыхай, а старайся умереть по-христиански, – ответил Кумкодеш.

– Умереть – это ничто, отец, умереть я сумею, но жить – это искусство! Дьяволы ходят около меня! Сколько я их вижу! На улице, в углах, в домах, на деревьях. Один на трубе сидит, как на коне, другой на кочерге ездит, иной воеводу под руку ведёт…

Он вдруг замолчал, потому что Кумкодеш при упоминании дьявола начал прощаться. Тот тащился, однако, за ним прямо к воротам епископского дома.

– Отец, – сказал он, когда к нему приблизились, – у меня к вам просьбочка!

Клирик повернулся.