Твоё место у бока Лешека, с каждым днём я больше боюсь Яксов и Воеводы.

IV

IV

Мшщуй выехал из Кракова до наступления дня, из того Кракова, который теперь не мог выносить, потому что был в нём невольно узником. Сердце тянуло его в тихую Белую Гору, а тут ежедневные зрелища пенили в нём кровь.

Едва выехав за городские ворота, он встречал какой-нибудь немецкий купеческий табор с товарами из Кёльна, Аахена и Любека… отворачивал глаза, и с другой стороны доходили до него голоса уже осевших здесь швабов, франков и саксонцев, которые хозяйничали как дома под боком князя.

Их тут не только терпели, но угождали им и уступали, а польский обычай и право вовсе их не волновали.

На дворе половина, наверное, было немцев, которые в рыцарских делах превосходили, учили, и то, что взяли у французов, выдавали за своё.

Среди духовных лиц их было не меньше. Епископ Иво нуждался в них, как в учителях, в проводниках, за что они благодарили его пренебрежением и равнодушием на домашние нужды. С местными они обходились почти с презрением, потому что там им всё казалось варварством. Здешнее духовенство должно было отступать перед ними. На самом деле, епископ Иво внимательно бдил, чтобы выучить своих собственных ксендзов, которые могли бы вести миссионерскую деятельность на понятном языке; но люди растут медленно.

Поэтому здесь Мшщуй почти так же, как во Вроцлаве, гневался и возмущался, не в состоянии даже объявить о своём отвращении. Епископ корил его как грешное и нехристианское – для него все были братьями во Христе, и единая Церковь – великой сплочённостью всяких народов на земле.

Жизнь старику казалась невыносимой, горькой, а тоска по дому всё сильней донимала.

Иногда, когда он касался рукой раненой головы, груди, на которой был шрам, когда вспоминал ту страшную ночь возвращения в Белую Гору, сердце ему неимоверно обжигало желание мести. Если бы он мог, если бы знал, где искать этих двух беглецов, на которых, напав в лесу, получил он эти две раны, что его повергли…

Эти немцы смели вкрасться в комнату его девушек и своим взглядом, своим дыханием осквернять этих двух чистых его голубок.

Жаль ему было и старого ксендза Жеготу, с которым должен был расстаться, а прежде всего прошлую жизнь на Белой Горе в этом забвении о целом свете и – и немцах!

Мшщуй почти не отдыхал в дороге, чем ближе был к своим границам, тем чаще казалось ему, что конь замедлял бег.

Остановился уже поздним вечером у ворот и острокола, у хаты стражника. Голосом, хорошо знакомым старому привратнику, он крикнул ему, раз, другой, тщетно. В окне халупы не было света, слуга пошёл постучать… и ничего не добился – была пустой.