Михалик кричал и бранился.

– Михалик, мышь ты рыжая! – воскликнул князь, ударяя кулаком по скамье. – Молчи, не заводись, а то на ремне прикажу повесить. Иди, поцелуй пани Соньку в руку; садись вместе с нами за ужин, чёрт тебя дери! Будешь есть с князем и епископом! Это что-то стоит! Жаба, играй!

Стонущему Михалику развязали верёвки, слуги уже ставили стол, Жаба наяривал изо всех сил, а женщина, встав, поправила волосы, присматриваясь к епископу.

Рогатка также поднялся с кровати, наполовину одетый, в кожушке на голое теле, без рубашки и в прочей плохой одежде. Посадил епископа на стул, сам сел около него, наполовину обняв Соньку, привлёк её к себе, громко её чмокнув; наконец и Михалику, который держался вдалеке, приказал сесть к столу.

Подали тот украденный в посаде ужин, и музыкант в надежде на выпивку и объедки, откашлявшись, затянул любимую песнь князя о девушке, малине…

II

II

Был июнь, год, что случалось редко, извещал о себе жарой, заранее припекал, сушил и жарил. Злаковые на полях начинали желтеть, местами и в водопоях не хватало воды.

Уже несколько лет зимы были необычайно суровые, снежные, а знаки на небе ничего хорошего на эту зиму не обещали.

Люди часто видели то два кровавых солнца, то ночью звёзды, волокущие за собой розгу, которая ничто другого представлять не могла, как хлыст Божий.

Иногда ночами, как огненный дождь, сыпались падающие звёзды, то снова с полуночи горели зарева, точно там где-то земля горела.

Ветры валили леса, в другом месте воздушный дракон, выпив пруд или озеро, залил ими поля и повесил на деревьях рыбу, реки, как пьяные, выходили из берегов, в январе делалось тепло, в мае появился мороз, который уничтожил все овощи. Потом в июне так было жарко, словно был конец июля.

Дела шли плохо также в тех княжествах, что некогда представляли одно великое королевство; теперь разорванные на куски, они пошли в добычу то немцам, то разным панам, как Опава, которую присвоил чешский Пжемысл, а возвратить её Болеславу не хотел. Вели о ней переговоры, а договориться не могли.

И когда краковский Болько был занят этой Опавой, на него готовилось нападение, к которому епископ Павел давно закладывал фундамент.

В Кракове его уже никогда не видели, жил теперь в Силезии у князя Владислава, которого обманывал тем, что отдаст ему Краков и Сандомир, а с ними верховную власть.

Владислав, хоть не похож был на Рогатку, попался на удочку, когда увидел, что к епископу приезжало множество землевладельцев из Кракова и Сандомира.

Этих Топорчики больше всего привели и заполучили.