Среди этого энтузиазма кардинал Цезарини добился от короля, потому что чувствовал над ним большое преимущество, то, что полякам, вызывающим в Польшу, отвечали задержкой, а на день св. Ежи в Буде созвали большой съезд.

Имел он целью новый поход…

На этот день позвали Гискру, командира наёмников умершей королевы, и города, которые держали сторону сына покойного короля.

Молодой пан был всё тем же великодушным, рыцарским мужем большого сердца, что простил и освободил некогда графа Цели и Вл. Гару. Потому что, когда на съезде венгерские паны сговорились, чтобы Гискру и его соучастников бунта схватить, несмотря на охранные грамоты и гарантии, король, узнав об этом, тайно способствовал побегу Гискры, спасая жизнь ему и его товарищам.

Храброго на поле боя, его возмущала сама мысль об измене. Съезд принял общий призыв на войну, потому что казна была исчерпана до дна.

IX

IX

В своей комнате в замке, потому что кардинал как можно реже отдалялся от короля, сидел за столом задумчивый Цезарини. Приближался вечер и комната, довольно тёмная днём, уже вся была покрыта мраком… но лицо итальянца заволокла ещё более густая темнота. При людях на этом лице, по которому вспышками проходили мимолётные впечатления, никогда нельзя было понять, какое чувство царило в душе.

Кардинал как зеркало отражал то, что его окружало; казалось, всё чувствует, но себя не выдал. Эта подвижная маска была загадкой как раз из-за того, что менялась каждую минуту. Такой её делал итальянский темперамент. Жизненный опыт покрывал непроницаемой заслонкой.

Но в те минуты, когда не было необходимости скрывать и обращать на себя внимание, мрачное, нахмуренное, сердитое лицо Цезарини говорило о великом страдании. Он машинально двигался, без мысли, словно им кровь метала, он вставал, садился, опирался и руки, то потирал, то заламывал, то тёр ими лицо и разбрасывал уже поредевшие волосы.

Время от времени он нетерпеливо поглядывал на дверь, словно кого-то ожидая, и вновь впадал в задумчивость, которая приводила в ещё большее раздражение. Боролся с собой…

На пороге появился декан Ласоцкий, тихо ступающий, мерными шагами, с таким же озабоченным лицом.

Эти два человека под впечатлением одних мыслей, под общим бременем, были непохожи друг на друга, как те два племени, кровь которых была в них.

У итальянца кровь была бурная, поляк с хладнокровием собирался к бою. Но итальянца бой должен был остудить и сделать рассудительным, когда поляк только на поле брани мог разгорячиться.

Эта разница немедленно проявилась. При виде декана Цезарини велел лицу молчать, а Ласоцкий невольно поддался неприятному впечатлению, которое с собой принёс.