Забыли, что Владислав был в то же время королём Польши.

Грегор, сколько раз оставался с ним один на один, считал своей обязанностью ему это напоминать. После такого тихого разговора с ним король тосковал снова, беспокоился, робко говорил кардиналу, что рад бы хоть на короткое время поехать на родину, которая требует его присутствия.

Кропотливо приготовленная почва этого дня наутро была опустошена, как бурей, Цезарини и ксендзем Ласоцким.

В конце концов догадались, что некое влияние тайно действовало и вело к этим переменам в расположении.

Весь этот день король был под впечатлением разговоров о войне и грёз о будущем гигантском походе, в который он хотел отправиться.

Загодя составляли планы. Ударить прямо на Адрианополь и язычников сбросить в море, уничтожить, искоренить. Ничто не могло сопротивляться силе креста, силе богатырского мужества. Он уже представлял хоругви с крестом, развевающимеся на верхушках башен, над которыми поднимался крест.

Владислав видел себя укротителем этой орды, которая угрожала Европе.

Всё исчезло с глаз в блеске этих прекрасных грёз, которыми кормил Цезарини. Вечером ещё разгорячённый король возвращался в свою спальню, где находил магистра Грегора с книжечкой молитв, со светлым лицом, спокойным и печальным. Тогда они всегда заводили разговор о Польше, о Литве, о том призыве и вытягивании рук к королю.

Из той Польши доходили голоса: «Мы тебе первыми дали корону, ты обязан нам защитой. Ты нас покинул…»

Грегор из Санока становился толмачём любви, тоски народа, его просьб и настойчивости. Владислав слушал и в душе пробуждалась неугасимая, но оттенённая привязанность к собственной земле. Он чувствовал, что туда звала его святая обязанность. Здесь его окружали шум, слава, лесть, но там руки вытягивала Польша, мать, брат, Литва и измученные провинции… мазовецкие князья, Литва, силезцы, нападения, стычки ждали короля.

Быстрей и глубже, чем все соучастники, может, видел Грегор из Санока… Литва стремилась отсоединиться от Польши с Казимиром, а в Польше тайные, скрытые заговоры готовили возвращение на трон Пястов.

Сам епископ Збышек, который внешне благоприятствовал Ягеллонам, не был свободен от некоторой симпатии к крови Пястов. Позже это объявилось конкретно, а очень точно поражает со страниц хроникёра (Длогуша), который был проникнут духом Олесницкого и разделял все его убеждения, служил делу.

Удаление Владислава, отчуждение его от Польши в минуту, когда Пясты приобретали там сторонников, способствовало этим тайным стремлениям. Но были они ещё такими скрытыми, заслонёнными и невидимыми, что их скорее можно было почувствовать, нежели увидеть.