Конечно, Спиридович не мог не рассказать о последней информации, поступившей в “комнату провокаторов”, о разговоре, состоявшемся в Английском клубе в Петербурге, в котором участвовали Столыпин, Гучков, Бобринский и чиновник, пользующийся доверием Столыпина. Пётр Аркадьевич жаловался, что, несмотря на своё высокое положение, не чувствует себя уверенно и прочно. “В любой момент государь может прогнать меня, как лакея, — вырвалось у него. — В Англии, где существует конституционная монархия, ничего подобного с премьер-министром произойти не может.

Избавить от поста вправе только парламент”.

Спиридович замолчал. Молчал и царь. Он больше любил слушать, чем говорить, и окружение хорошо об этом знало.

— Я слушаю вас, Александр Иванович, — сказал, наконец, Николай II. — Продолжайте.

— Так вот, зашёл разговор и о развитии России. Гучков убеждал, что затишье в империи ненадолго, что лучше бы, не ожидая новой бури, которая сметёт монархию, проделать всё сверху, превратив Думу в парламент по английскому образцу. Бобринский на сетования премьера заметил, что в России сегодня Столыпин фигура вторая после государя и вряд ли найдётся человек на его пост. Видимо, хотел внушить Петру Аркадьевичу уверенность. При этом добавил, что именно Пётр Аркадьевич сумел железной рукой усмирить смуту и это, с одной стороны, незабываемо, а с другой — свидетельствует о его больших возможностях.

— А что же Пётр Аркадьевич? — спросил царь. — Какую точку зрения он высказал?

— Промолчал, ваше величество.

Царь вздохнул и спокойно заметил:

— Вот видите, как всё просто. А я всё думаю, почему же Пётр Аркадьевич таким тоном разговаривает со мной, предъявляет ультиматум: если я не введу земства в западных губерниях, то он намерен выйти в отставку. Требует распустить Государственную думу и Государственный совет, отказавшихся утвердить его предложения. Неужели он действительно думает об усилении своей власти?

Желая смягчить впечатление, Спиридович заметил, что разговор был во время игры в карты, а это порой допускает некоторые вольности.

— Нет, позвольте, Александр Иванович, — возразил Николай II, — у государственного мужа такие слова не должны слетать с языка никогда... — Помолчав, он добавил: — А мне не везёт на премьер-министров. Витте оказался больше француз, чем русский, Столыпин больше англичанин, к тому же, видите, и сторонник конституционной монархии... — И, поставив в разговоре точку, государь направился во дворец.

Эта беседа проливает свет на весьма существенную деталь: отношения между царём и Столыпиным в тот год были прохладными. Подтверждают это и другие факты. Даже придворная челядь вела себя в Киеве так, что по её поведению можно было понять: Столыпин попал в опалу. Сам Пётр Аркадьевич знал это и говорил друзьям о своей неминуемой отставке.