Обрадованный, Святослав горячо расцеловал равнодушно выслушавшего весть о бегстве Изяслава Всеволода.

— Ужель без крови?! Не верую ушам своим! Уступил! Уступил! — восторженно шептал он. — Видишь, брат, напрасны страхи твои были. Не поминают боле люди ряд отцов.

Ещё до конца не осознав, что то, к чему стремился он всю свою жизнь, свершилось так легко и просто, Святослав зачарованно качал головой и не замечал грустной усмешки на устах Всеволода.

«Ряд ещё не раз вспомнят, если нужда в этом явится», — думал Всеволод, глядя, как в отблесках зарниц сверкает в темноте днепровская гладь, подёрнутая слабой рябью. Покачивались на воде утлые, маленькие лодочки, и думалось ему о том, что и сама жизнь человечья подобна такой лодчонке — то несёт её вниз по течению, то прибивает к берегу, то разбивает о пороги. Ох, как бы не разбилась Святославова лодка об острые камни!

— Брат, — обратился Всеволод к Святославу. — Просьба у меня к тебе будет.

— Сказывай, брате! Помог ты мне вельми! Уж топерича ни в чём те не откажу!

— Мниха одного, Никона, Изяслав неправою силою сослал в Тмутаракань. Позволь ему в Киев вернуться.

— Экая просьба у тя! — пожав плечами, рассмеялся Святослав. — Да хоть десяток, хоть сотню монахов возвращай! Ославят нас токмо!

Не догадывался Святослав, не помнил, что монах Никон — не кто иной, как бывший митрополит Иларион, и с той поры как воротится он в Киев, вечным укором и вечной болью станут для новоиспечённого великого князя его глубоко посаженные исполненные мудрости глаза; с ужасом и трепетом будет вспоминать Святослав то крестное целованье у отцовского смертного одра и будет мучиться он до скончания дней своих, так и не поняв, где, когда и в чём именно совершил роковую ошибку.

А совершил он её, когда погнался за киевским столом и отдал Чернигов Всеволоду, тем самым обделив своих сыновей, лишив их права наследовать отцовскую волость. Но не мог Святослав заглядывать далеко в грядущее — мыслил он только о сиюминутной выгоде, мечтал о власти, о свой славе, не хватало ему в действиях осмотрительности и осторожности, не ведал, что, садясь на золотой стол в Киеве, подталкивает он к власти другого — родного своего брата Всеволода, князя Хольти, гораздо более хитрого, коварного, искушённого, дальновидного.

Всеволод же, слыша звон бубнов и оживлённые голоса вокруг, не испытывал особенной радости. Казалось ему, упустил он что-то в жизни, чего-то не уразумел, не постиг.

«Вот за мной не пошли бы, как за Святославом, — размышлял он с горечью. — Но в чём же, в чём ошибка моя?! Неужели в том, что бежал тогда из Чернигова в Курск? Что не добивался громких ратных побед, как Святослав?»