— Переметчик[274] ты! — загремел Воеслав.

Серые глаза его налились бешенством, толстая шея вытянулась, лицо побагровело от гнева.

Охолонь, тысяцкий! — ухватил его за рукав парчового опашня боярин Тудор, ражий красномордый детина. — Верно сказано: у кажного из нас своя воля. Чай, не холопы еси.

И снова спорили, горячились, бранились бояре.

...Домой Яровит пришёл уже за полночь. Отстегнул наборный серебряный пояс, положил на ларь саблю в чеканных ножнах. Велел звать Тальца. Вытянувшийся стройный русоволосый юноша, мягко ступая ногами в тимовых жёлтого цвета сапожках, тотчас явился перед ним.

— Вот что, Талец, — устало присев за дубовый стол, промолвил со вздохом Яровит. — Сам знаешь, какие дела на Руси делаются. Говорил о тебе с князем Всеволодом. В общем так: служить теперь ему будем. Он не то что крикун Святослав. Если справим службу ему верно, полагаю, не обидит. Ныне князь Всеволод сыну своему Владимиру в помощь людей ратных набирает. Вот думаю, ехал бы ты в Киев, а оттуда с Владимиром на Волынь. И гляди получше вокруг, ума-разума набирайся. Под стрелы не лезь, помни: один ты у меня. Но и за чужие спины не прячься. Да что тебя учить — сам знаешь. В Киеве повстречайся со старым знакомцем нашим — Хомуней. Вот грамоту мою держи, передашь. Слушай его во всём. Он — ратник добрый, бывалый. Завтра же поутру и выедешь. Ну, всё. С Богом.

Выхваченное тусклым светом мерцающей свечи из мрака лицо дяди казалось Тальцу схожим с иконным ликом. Ум и печаль, мудрость и тревога читались в его больших чёрных глазах. И ещё словно бы некая затаённая мысль сквозила в уголках его чуть прищуренных век, струилась по морщинам высокого чела, скрывалась в извороте тонких алых губ.

Что за мысль такая, и была ли она вообще, Талец не знал, но что-то загадочное чуялось в последнее время в дядин ых словах, а ещё больше — в его вечных умолчаниях, в недосказанных словах, в неоконченных разговорах, в странных полунамёках.

...Прошлым летом выезжали они с отрядом сторожи на пограничье. Голубел за холмами Донец, степь жарко дышала в лицо, бросала в них струи горячего, обжигающего ветра.

Недавно очередной набег на русское порубежье совершил коварный половецкий хан Шарукан. Поднимались к небу дымы пожарищ, перед взором вставали разрушенные дома, горы трупов на дорогах, лежащие в руинах пограничные городки и сёла. Одни чёрные остовы печей высились над степью да ещё кое-где чёрные же обгоревшие кресты над пустыми глазницами окон каменных испоганенных церквей.

Тогда Яровит говорил, словно бы сам к себе обращаясь: