Низко склонившись над раскладным столиком, Авраамка медленно и аккуратно разрисовывал киноварью заставку. Отложил перо, глянул со стороны, невольно улыбнулся, гордясь работой. Хорошо получилось, сегодня дело у него спорилось, уже третью заставку за утро закончил.

Он поднялся, разминая занемевшие от напряжения ноги.

В забранное слюдой косящатое окно падал ласковый жёлтый луч, солнечный зайчик мельтешил по гладко оштукатуренной стене княжеской книжарни.

Авраамка выглянул на улицу. Внизу осыпался жёлтыми и красными листьями раскидистый клён.

И вспомнилось, нахлынуло в душу давнее, руки сами собой сжались в кулаки, зубы сомкнулись от негодования.

Такой же день тогда был, так же клён терял свою листву, так же утренний луч игриво косил в окошко, так же подворье княжое заполняли гружёные телеги, и дружинники-чудины, хмурые, неприветливые, возвращались с полюдья.

В библиотеке, на том месте, где сидит сейчас инок Худион, тогда сидел его, Авраамки, отец. Старенький был, сухонький, уже руки дрожали от немощи, глаза видели плохо, слезились, вот и вывел он на дорогом пергаменте пару неверных буквиц.

Влетел в покой, как всегда, быстрый, скорый на руку князь Глеб. Скинул алое корзно, грозно ходил между столами, гневный, недовольно сверкал глазами. Заметно было, ищет, на ком сорвать зло.

Неведомо, как углядел князь отцову оплошность, но, увидевши, побагровел от ярости и крикнул холопам:

— Взять его! На Ярославово дворище! Выпороть! Чтоб знал, как княжое добро портить!

Отец побоев княжеского ката не вынес, испустил дух. И тем самым вечером, когда лил слёзы Авраамка над умирающим родителем, поклялся он князю Глебу отомстить. Но как мстить, что делать? Князь — не простолюдин, не подберёшься к нему ночью с ножом. К тому же пагубой и злом порой казалась Авраамке месть. Гнал он прочь саму мысль о мщении, старался отвлечься, уйти в работу, но всё же занозой сидело в сердце: князь — ворог. Ещё видел вокруг Авраамка, слышал в разговорах на торгу, чуял в шепотке за спиною — не люб князь Глеб новогородцам. Собирались кучками по углам и житьи, и ремественники, и простолюдины, вели меж собой тихие, осторожные беседы.

Князь Глеб свирепел, днями не показывался на людях, сидел сиднем в тереме, а то отъезжал из города в лесные пущи, на ловы. Авраамка же весь ушёл в работу. Переписывал старые летописные своды, переводил с греческого старинные хроники и поучения святых отцов Церкви, рисовал заставки и картинки.

Так бы и шла, и тянулась медленно, как тягучий хмельной сон, жизнь молодого списателя, но вот однажды шумом и суетой наполнились княжьи палаты.