Единожды попутал Авраамку бес. Шёл он задворками к чёрному крыльцу княжьего двора, где посреди густо поросшего высоким диким кустарником сада курился дымок над свежесрубленной баней. Внезапно смех послышался гречину из бани, такой, что аж дух захватило. И вспомнился тотчас давешний вечер в книжарне. Не раздумывая, юркнул Авраамка в заросли, скрылся за колючим кустом.

Роксана мылась в бане с сенными боярынями. Вся сияя от удовольствия, разгорячённая, выскочила она из парилки на дорожку сада в чём мать родила, перевела дыхание, крикнула что-то задорное подружкам и стояла, дышала глубоко, трясла мокрыми долгими волосами.

Авраамка не зажмурился, не перекрестился, не отвернулся. Застывший, зачарованный, смотрел он во все глаза на белоснежные бёдра молодицы, на стройный её стан, на хорошенькие ножки, словно выточенные рукой неведомого мастера, на большую её грудь с округлыми розовыми сосками.

Молодостью, свежестью, красотой дышало тело княгини. И Авраамка даже не думал о плотском, о чувственном, просто он любовался Роксаной, как любовался бы холодной мраморной статуей далёкий его предок — афинянин, фиванец или житель Мегары.

Сидел он на корточках, весь сжавшись, стараясь не шелохнуться, затаив дыхание, и сгорал от любви, нежности, восхищения.

Роксана давно воротилась в баню, а он всё сидел, ждал невестимо чего. Наконец, несмело поднялся, огляделся, перекрестился, метнулся посторонь.

Про Глеба и смерть отца думать забыл Авраамка, но вдруг явился к нему в дом, в жалкую, утлую хату старинный приятель — молодой боярин Славята.

Буйным норовом своим, удальством молодецким, пьянством, а особо тем, что лазил ночами в светлицы к боярским дочерям, был Славята известен всему Нову Городу. Старики сторонились его, молодёжь же липла, как пчёлы к мёду. И девки посадские засматривались на боярина — статен, широк в плечах, розовощёк был детина.

— Здорово, друже! — с порога крикнул Славята, обхватывая Авраамку загребущими, стойно медвежьими, лапищами. — Що грустишь, киснешь тута?!

— И ты здравь будь, — негромко ответил ему удивлённый гречин.

— Ведаю, в цём круцинушкатвоя, — сказал Славята. — Помню, как отча твово князь Глеб пороть велел. Тяжко, друже, тяжко. Оно понятно. Но ты развейся. Не век Глебу в Новом Городе княжить. Вборзе срок придёт, полупит за всё лиходей.

— О чём это ты? Что говоришь такое? — нахмурившись, спросил его Авраамка. — Я и не мыслил ничего против Глеба.

— Да, оно верно, — кивнул Славята. — Вот що, Авраамка. Давай-ка двинем с тобою ныне в кабак. Выпьем, за доброй парой перетолкуем. Цай, есть о цём. Дружки бо мы с тобою были — не разлей вода! Помнишь, как тогды, на Ильмене, в бурю попали?