Воеслав тем временем говорил ему:

— Тако, княже, всего лучше. Боле идти те некуда. Брат твой Глеб невестимо где, с Новгорода бежал, бают, у чуди обретается. Силы у Глеба нету. На тя единая надёжа наша, княже.

Олег кивал, соглашался, слушая такие желанные полушёпотом сказанные речи бывшего тысяцкого. Словно бальзам для исстрадавшейся души, были для него слова старого Воеслава. Расправил плечи Олег, отбросил прочь печаль свою и тоску. Сказал только:

— Да будет тако.

...Вскоре после Пасхи, 10 апреля, вечером, когда на улицах Чернигова ещё шумело буйное веселье, двое всадников осторожно проскользнули через Восточные ворота к устью Стрижени. Здесь ждал их паромщик с двумя поводными конями.

— Садимся. Греби вборзе! — грубым голосом крикнул паромщику один из всадников. Они быстро спешились и, ведя коней под уздцы, ступили на большой бревенчатый паром. С тихим плеском поплыл паром через бурную, напоённую талыми водами Десну.

Двумя людьми, тайно бежавшими из Чернигова, были князь Олег и дружинник Ратша.

Глава 101 СТРАШНЫЙ ГРЕХ

Глава 101

СТРАШНЫЙ ГРЕХ

Когда весть о бегстве Олега достигла Новгорода, это сильно встревожило боярина Яровита. Поначалу новоиспечённому посаднику было не до Глеба и не до чуди — знакомился он с неведомым доселе краем, выезжал для суда в окрестные городки и сёла, побывал у ижоры[306], у эстов[307], в Талгаве — городе племени латгалов[308], в Юрьеве, в Плескове, в Изборске. Поражали Яровита огромные пространства Новгородской земли, её нескончаемые леса, пущи, полные зверя и птицы, озёра с чистой, прозрачной водой, топкие низины. То была Русь, но иная, не такая, как на юге, а суровая, северная, с неяркими красками под извечно серым, пасмурным, затянутым тучами небом, с холодными ветрами и трескучими зимними морозами. И народ был на этой Руси иной — простоватый, но с хитринкой, неуступчивый, гордый. Никто не падал ниц, не смотрел заискивающе снизу вверх, но глядели людины прямо, смело и... одинаково, что на посадника, что на последнего захудалого холопа.

Посадничье жильё располагалось на Ярославовом дворище, здесь днями всегда было шумно, невдалеке, под окнами за воротами кипело многоголосое торжище, собиралось вече. Площадь, вымощенная коровьими челюстями, могла вместить весь город, и в доме Яровита в воскресенье и в праздничные дни аж звенела слюда в окнах.

Шум этот раздражал порой, мешал, но в то же время даже и радовал: великим городом со множеством люда управляет он, некогда безвестный юноша из вятичских дебрей.

Бегство Олега заставило Яровита тотчас вспомнить о Глебе. Он понимал: с Глебом надо кончать. Изгнанник-князь обретался где-то за Корелой, в земле заволочской чуди, и тщетно искал себе воинов и друзей. Чудские старейшины осторожничали, принимали его радушно, но с помощью не торопились. Яровит боялся другого: а вдруг Глеб вослед Олегу убежит в Тмутаракань? Или умотает за море, к свеям — это ещё хуже, там его не достанешь. Нет, нельзя такого допускать. Настал час убрать этого крамольника с его, Яровита, пути.