На седьмой вечер Вера находит укромное место в углу барака, они с сестрой забиваются туда на ночь и разжигают маленький костерок из хвороста. Этого скудного топлива едва ли хватит надолго, поэтому Вера торопливо кипятит для Ольги немного воды и дает ей попить. Водянистые щи, которые они съели на ужин, давно перестали заглушать голод, но ничего не поделаешь.

Рядом с ними, привалившись к скирде сена, тучная пожилая женщина таращится на грязные ногти – так, словно видит свои руки впервые. Ее полное, перепачканное лицо им незнакомо, но во взгляде есть что-то утешительное.

– Смотри, – говорит Ольга, – у меня кровь.

В голосе слышится отрешенное удивление, как будто больно не ей, а кому-то еще.

Вера берет руку сестры и рассматривает лопнувшие волдыри с запекшейся кровью.

– Нужно заматывать руки перед работой, я говорила.

– Сегодня за мной следили, – шепотом говорит Ольга, – Сладков и Приткин. Им явно известно про папу. Я волновалась и не заметила, как сползла повязка.

Вера мрачнеет. На этой неделе Ольга уже упоминала об этом, и Вера в который раз замечает, что в сестре что-то переменилось. Ольга избегает встречаться с ней взглядом. Несколько девушек уже умерли у них на глазах, и сама Ольга вчера на полдня потеряла слух из-за бомбы, упавшей в опасной близости.