– Я люблю тебя, мама, – говорю я. Эти четыре слова, заменившие нам прощание, мало на что годятся, да и прощаться я не готова. Я обнимаю ее еще крепче и продолжаю разговаривать с ней: – Помнишь, как ты учила меня варить борщ? Мы спорили, насколько мелко нарезать лук и нужно ли сначала его поджаривать. Ты отварила сырую луковицу в отдельной кастрюле, и тогда я смогла понять разницу. Ты улыбнулась, погладила меня по щеке и сказала: «Не забывай, сколько всего я умею, Верочка». Я еще не всему у тебя научилась, мама…

Мое горло сжимается, и я больше не могу говорить.

Она умерла.

– Мамочка, что с бабушкой? – спрашивает мой сын, и я мучительным усилием подавляю слезы. Что толку плакать?

В Ленинграде давно не плачут по умершим.

Глава 23

Глава 23

Повисла тишина, такая густая и тяжелая, что Мередит не удивилась бы, ощутив во рту привкус пепла.

Я больше не могу говорить.

Она посмотрела на маму, которая лежала в кровати, подняв колени и натянув шерстяное одеяло к самому подбородку, словно оно могло ее защитить.

– С тобой все хорошо, мам? – спросила Нина, поднимаясь с дивана.

– Разве со мной может быть хорошо?

Мередит тоже встала. Не говоря ни слова, даже не обменявшись взглядами, они с Ниной внезапно поняли друг друга лучше, чем когда-либо в жизни. Они взялись за руки и подошли к кровати.

– Твои мама и сестра знали, сколько ты для них делала и как сильно любила их, – сказала Мередит.