– Мы старались тебя не любить, – сказала Нина.

– Думаю, это было нетрудно.

– Нет, – возразила Мередит, – еще как трудно.

Мать потянулась к бутылке и налила всем. Подняла рюмку и посмотрела на дочерей:

– За что выпьем?

– Может, за семью? – предложила Энни, которая как раз подошла и наполнила четвертую рюмку. – За тех, кто с нами, за тех, кого уже с нами нет, и за тех, кто от нас далеко.

Она чокнулась с матерью.

– Это какой-то старый русский тост? – спросила Нина, выпив.

– Никогда его раньше не слышала, – ответила мать.

– Так говорят у меня в семье, – сказала Энни. – Красиво, правда?

– Да, – по-русски ответила мать и улыбнулась. – Очень красиво.

На обратном пути у матери будто открылось новое дыхание. Она улыбалась и то и дело останавливалась перед витринами, чтобы посмотреть на безделушки.

Мередит не могла отвести от нее взгляд. Она словно наблюдала, как из куколки появляется бабочка. И почему-то, увидев эту новую маму – или маму в новом свете, – Мередит и сама ощутила в себе перемены. Она тоже улыбалась, смеялась, ни разу не забеспокоилась, как там работа, как дела у дочерей, и совсем не спешила вернуться на корабль. Она расслабилась и наслаждалась компанией матери и сестры. Впервые в жизни они были близки, прямо звенья цепи: куда шла одна, туда тянулись и остальные.

– Смотрите, – сказала мама, когда они добрались до конца какой-то улицы.

Мередит видела только голубые деревянные магазинчики и заснеженную верхушку вулкана Эджком.

– На что?

– Вон там.

Мередит взглянула, куда указывала мать.

В парке через дорогу, под фонарем, увитым ярко-розовыми цветами, родители с детьми смеялись и дурачились перед камерой. Их было четверо: женщина с длинными темными волосами, одетая в отутюженные джинсы и водолазку, красивый светловолосый мужчина с улыбкой от уха до уха и две белобрысые девочки, которые хихикали и старались вытолкнуть друг друга из кадра.