Так и есть.

Ему становится лучше.

Пролежав всю ночь с Аней в обнимку на полу возле Левиной грязной койки, я просыпаюсь с чувством ломоты во всем теле. Я приподнимаюсь на коленях, чтобы проверить, как Лева, и вижу, что он не спит. Впервые за много дней его голубые глаза смотрят ясно.

– Доброе утро, мама, – говорит он скрипучим, напоминающим кваканье голосом, который пронзает мое сердце. – Где мы? Где папа?

Я бужу Аню и подтягиваю ее к себе.

– Доброе утро, милый. Мы скоро поедем к папе. Он встретит нас в Вологде.

Улыбаясь сквозь слезы, я смотрю на сына, на своего малыша. Мое зрение затуманено – может, пеленой слез, а может, надеждой. Я уже многое повидала, я должна понимать, но от звуков его голоса потеряла всякое здравомыслие. Я не замечаю ни посиневшей кожи, ни гноящихся желтых нарывов, лопнувших на груди; я даже не слышу, как тяжело он кашляет. Передо мной просто Лева, мой Львенок. Мой голубоглазый, смешливый сынок.

К нам подходит медсестра и говорит, что пора отправляться, я не сразу понимаю ее слова.

– Ему гораздо лучше, – отвечаю я невпопад, глядя на сына.

Повисает напряженная тишина, слышно только, как кашляет Лева и грохочут вдалеке выстрелы. Медсестра выразительно смотрит на Аню.