Меч воткнулся немчину в сердце, проломив кольчугу.

Только сейчас Альдона почувствовала усталость. Она смотрела на поверженного врага, опустив оружие, и не испытывала никакого удовлетворения. Просто сделала она то, что должна была сделать.

«Один мёртв. Остался Маркольт», — сидела у неё в голове неотвязная мысль.

— Княгиня, пора ехать, — подошёл к ней гридень-литвин. — Хватятся, станут искать. А этого мы порешили. — Он указал на юного гридня, пронзённого сулицей в шею.

— Зачем?! Он-то тут при чём! — воскликнула в ужасе Альдона. — Какая на нём вина?!

Ей стало горько, страшно, обидно. За что этот юный воин, совсем ещё мальчик, ничего ведать не ведающий о преступлении Морица, потерял жизнь?! Вот у неё, Альдоны, мог быть сын одних с ним лет! Почему же на него пала её месть?!

— Вон! Все вон! Слышите! Чтоб я вас боле не видела! — набросилась она на гридней. — Прочь! Убивцы!

Она взметнулась молнией в седло, галопом погнала могучего белого коня через чащу. Ветка больно хлестнула её по щеке, разодрав до крови кожу. Альдона вскрикнула.

Оказавшись одна, княгиня дала волю слезам. Плакала горько, навзрыд, закрывая лицо дланью в кольчужной перщатой рукавице. На рукавице алела кровь — то ли её, то ли Морица. Княгиня сорвала рукавицу, отшвырнула прочь. Заметив впереди родник, она спешилась, вытерла слёзы, омыла лицо. Понемногу успокоилась, подумала: содеянного не поправить. Зря она прогнала гридней, они для неё старались. Она, и только она одна виновата в смерти юноши. Впрочем, мысль о несчастном убиенном тотчас заслонила иная — надо поскорей выбраться из леса, вернуться в Холм и... думать, как достать Маркольта.

— Поехали, милый, — она ласково потрепала коня по холке и пустила его шагом.

На опушке леса она перевела его на рысь и вскоре благополучно достигла Холма.

66.

66.

За окнами хором выла вьюга. В ночном небе клубились снежные вихри. Необычно суровой выдалась на Галичине зима 1282 года от Рождества Христова.

Лев закрыл ставни, присел на кленовый стульчик около изразцовой печи. Не спалось ему этой ночью. Он слушал музыку ветра в щелях, вспоминал прошлое. Ныли кости, болели пораненные персты, он, как живые, чувствовал отрубленные фаланги.

Да, старость стучится в двери. Нынешним летом ему стукнул аж шестьдесят один год. Всё больше седины в долгой бороде, всё меньше волос на голове, видны глубокие залысины. Сизый шрам — память о сражении под Нуссельтом — уродует щёку.

Лев глянул в медное зеркало. Морщины избороздили лицо, ставшее грубым, тёмным. Усы висят, как мочало, борода, словно у старца. Может, Владимир прав, что бреет бороду? Не испугается ли, увидев его, богемская принцесса?