Помнится, о Бусе, Германарихе и Лебеди состоялся у княжичей обстоятельный разговор с родителями. Лев и Роман заспорили. Роман был на стороне влюблённых и возмущался жестокостью готского короля, Лев же сказал, что Германарих прав, так как покарал свою жену за измену.

— Правильно сделал. Я бы такожде поступил, — говорил тогда юный Лев. — Из-за Лебеди сей, прелюбодейки, война великая началась. Уйма народу полегла.

— Да ты что, сын?! — грозно сверлил его взглядом отец. — Король тот — злодей и враг наш был. Знаешь, сколько лиха причинил оп славянскому племени?!

— Так всё ведь из-за неё. Иначе бы мир был.

— Слаб ты ещё разумом, Лев! — коротко отрезал отец.

— А мне княжну Лебедь жалко. Так любить и так умереть! — вздохнул Роман.

Во Льва в тот день словно некий дух противоречия вселился, со всеми хотелось спорить, всем доказывать свою правду.

— Нашёл кого жалеть, — пожал он плечами. — Мне вот Амала Венда жаль. Этот гунн, Баламбер, ему прямь в око стрелу пустил.

— Ты, Лев, не немчин, но русич еси! — оборвал его возмущённый Даниил. — Гляжу я, не впрок тебе наука книжная идёт. Всё наизнанку выворачиваешь! Енто надо ж, вражину экую пожалел! Али не чёл, какие зверства сей Амал Венд вершил?!

— Амал Венд — предок древлянского князя Мала, отца Малуши, матери святого Владимира. Он — и наш с тобою предок, отче.

— Вот и гляжу я, что ты его сторону держишь. — Отец вдруг рассмеялся и потрепал первенца по длинным чёрным волосам. — То правда. Но есть такие предки, коими гордиться не след. Ибо что оставил сей Амал Венд после себя? Да ничего, окромя памяти лихой в летописях наших.

После Лев случайно подслушал разговор матери с отцом в горнице Владимирского терема.

— Волчонком Лев растёт, — жаловалась княгиня Анна. — Нет в нём доброты, как в других чадах. Ох, болит моё сердце, Даниль!

Мать называла отца «Даниль», говорила она с лёгким половецким акцентом.

— То ничего, ладушка, — успокаивал её князь. — Имеет княжич мненье своё, не слушает бездумно учителей своих — рази ж худо? Князю завсегда голову свою на плечах иметь надобно. А что молол он о Лебеди, дак то пото как любви покуда не познал. Вот познает, какова она, любовь, по-иному рассудит.

Мать качала головой, охала, вздыхала. Она почему-то любила сильней младших детей — Мстислава и Софью, Льва же не един раз стегала розгами.

Давно нет на свете ни отца, ни матери, ни Романа. Софья ныне — жена кефернбургского графа Гюнтера, солидная матрона, почтенная мать семейства. «Гетика» Иордана хранится на видном месте в книжарне, старинная языческая летопись, облачённая в тяжёлый медный оклад, пылится там же, где-то на верхних полках. Языческие веды у христианина не в чести.