— Благодарю тебя, отче, за мудрые слова. — Лев подошёл под благословение епископа и поцеловал наперсный крест-энколпион. Затем он заставил сделать то же упрямо упирающуюся Елишку.

— Не хочу, не хочу. — Девочка-принцесса больно щипала его за руку. Но к Феогносту всё-таки подошла и приложилась к кресту.

— Войди, возлюбленная дщерь моя, в лоно Святой православной церкви. Чти книги наши — в них премудрость великая заключена, — наставил её на прощанье святой отец.

Едва Феогност покинул пиршественную залу, как протиснулся к князю озабоченный посадник Яков.

— Княже! Посол Ногаев на дворе, со свитою! Дак круль угорский, Кун, во хмелю драку с ими учинил! Едва разняли!

— О господи! — Обеспокоенный Лев вскочил со стольца.

Покинув супругу, он быстрым шагом вышел в сени.

На глаза ему попался Кун, со здоровым синяком под глазом.

— Король ты или простолюдин! — сквозь зубы процедил, сверля его полным презрения взглядом, Лев. — Праздник, вижу, мне испортить вздумал! Почто с мунгалами дрался?!

Пьяный Кун едва держался на ногах и в ответ на гневные слова Льва бормотал что-то неразборчивое на своём языке. Снова, как и давеча, обступили его бароны, отодвинули куда-то назад, стали извиняться, кланяться Льву в пояс.

Двор заполонили конные татары в кожаных доспехах. Стояла ругань, неслись гортанные выкрики.

— Наведи порядок! Посла Ногаева пригласи в залу, подведи ко мне! — крикнул Лев посаднику Якову.

Круто повернувшись на каблуках, он вернулся обратно в хоромы.

— Опять этот Кун! Я чую, он накличет беду на себя и на всех нас! — сказал он Елишке, усаживаясь на столец.

Вскоре в залу вошёл, переваливаясь на кривых ногах, старый монгол в лисьей шапке и жёлтом полосатом халате. От него разило лошадиной мочой и потом годами не мытого тела.

— О, Эльсидей-багатур! — воскликнул Лев. — Я рад, что столь знатный воин посетил мой пир! Садись, прошу тебя! — Он дал знак отрокам, тотчас усадившим супящегося монгола на место Феогноста. — Будь моим первым гостем! Много слышал о твоём великом отце, который одним ударом от плеча до седла разрубил знаменитого Джамуху-сэчэна!

— Каназ плёхо встречает гостей! — злобно прохрипел Эльсидей. — Зачем он позвал на свадьбу нашего врага — царя мадьяр Куна?! Этот ничтожный муравей вздумал сразиться со слоном! Я доведу до слуха великого хана Ногая, как дерзко он вёл себя с его послом!

— Король Кун просто неразумен. Прости его, он молод и пьян.

— Хе-хе! Молод и пьян! Твоя хорошо сказал, каназ!

Крепкая сливовица быстро сделала своё дело. Эльсидей захмелел, стал сыпать здравицы, говорить, что они, монголы, сокрушат всех своих врагов, и, прежде всего, дерзких угров и ляхов. Льва он только хвалил, князь отвечал кислой улыбкой, с отвращением вдыхая исходящее от «дорогого гостя» зловоние. Елишка, зажав пальцами носик, вскоре не выдержала и удалилась к себе в покои. За ней последовали придворные женщины. Гертруда фон Бабенберг успела прошипеть в ухо Льву: