Никакой радости в душе Варлаам не ощущал, одно горькое сожаление нахлынуло на него. Вот был знатный славный боярский род. Предок Мирослава, Нажир, был правою рукой самого Мономаха, восседал в первом ряду в Думе в золотых палатах киевских, правил посольства в Венгрию, в Германию, знали и уважали его и в Регенсбурге[208], и в Эстергоме[209], и во Флоренции, и в Царьграде. Отец Мирослава бил угров в битве под Ярославом, ходил под знамёнами князя Даниила в Польшу и в Австрию. И вот у такого человека — такой сын, у великого Нажира — ничтожный потомок, в душе у которого не осталось ничего, кроме мстительности и алчного сребролюбия!

Варлаам с содроганием вспомнил страшную картину убийств на баскачьем дворе в Перемышле. Женщину, которую любил и которая отвергла его, полюбив другого, Мирослав удавил тетивой в припадке злобы! Нет оправдания этому зверству!

Во Львов Низинич отослал скорого гонца с вестью о поимке крамольника. Мирослава бросили в подземелье, в то самое, где когда-то сидел Тихон, и приставили к нему крепкую стражу.

Лев не заставил себя ждать. Уже через день в Перемышль примчался вершник с княжеской грамотой. Всего три слова было начертано на бересте: «Повесь крамольника. Лев».

«Вот так. Коротко, без лишних разговоров. Быстрое и страшное наказание за извет. “Повесь!” Что я, кат[210]?! — Варлаам сперва даже немного рассердился на князя, но потом подумал иное: — А как иначе? Зачем ждать, зачем томить его в темнице, зачем устраивать нелепое судилище? Проще сразу, как разбойника и убийцу!»

Казнь состоялась рано утром во дворе замка. Вдали за тёмной стеной леса горела багрянцем заря, было тихо, безветренно, падал пушистый снег. Варлаам смотрел на лица кметей, спокойные, сосредоточенные, заметил собравшихся возле ворот посадских (откуда только сведали о казни). Мирослав, подталкиваемый двумя стражами, растрёпанный, чёрный, с исполненным дикой ненавистью взглядом, который он то и дело бросал в сторону Низинича, шатаясь, плёлся по двору. Становилось не по себе от злобного сверкания этих волчьих глаз, от этого искажённого безумной звериной яростью лица.

Мирослав взошёл на помост. Княжеский кат набросил ему на шею петлю.

— По повеленью князя Галицкого Льва Даниловича, — возгласил Варлаам, — за лихие дела твои, за перевет, за татьбу, за убиение многих невинных, будешь ты повешен, Мирослав, как тать и разбойник!

Слова в холодном, неподвижном воздухе, в мертвенной тишине, воцарившейся на площади, прозвучали торжественно и неожиданно громко.

— Я — родовитый боярин, — прохрипел Мирослав. — Петля — для вонючей голытьбы! Вели срубить мне мечом голову!