Единожды поутру комонный[207] лазутчик принёс весть: Мирослав с разбойным ляшским отрядом объявился неподалёку от Санока. Наскоро собрав отряд кметей, Варлаам ринул ему наперерез. Скакали галопом берегом скованного льдом извилистого Сана, падал снег, кружила шальная метель. Бряцало железо, длань стискивала рукоять кривой татарской сабли. Было и немного страшно, и весело одновременно. Думалось: лучше пусть будет лихая рубка, жаркая, ожесточённая, яростная, чем скучное унылое сидение в окружении бревенчатых стен. И разве смерть хуже беспросветного тупого ожидания?

Мирослава и его людей нагнали у излуки. Разбойные люди шли неторопко, ополонившись добром и скотиной. По правую руку, за рекой, догорало разорённое село. Кмети налетели сходу, сшибка была короткой, в плен не брали никого. Среди Мирославовых людей Варлаам различил и угров, и русичей, и даже шляхтичей польских. Кметей было поболе, они наседали, рубили наотмашь. Свист сабель стоял в морозном воздухе, да летели вослед ему крики, да стоны раненых, да лошадиное ржание.

Мирослава Варлаам признал сразу. Стан крамольного боярина облегала дощатая броня, на челе блестел начищенный булатный шелом с наносником. Чёрная борода Мирослава разметалась на ветру, рот был перекошен в диком крике, он разил направо и налево тяжёлой палицей. Двое кметей наскочили на него с боков, свалили с коня, выбили палицу из десницы. Мирослав упал в снег, попытался подняться, но снова упал, запутавшись в долгих полах надетого поверх брони плаща.

— Вяжите его! И в поруб, на цепь! — приказал Низинич. — А потом пускай князь его судит!

— Ты, Низинич?! — узнав Варлаама, злобно прохрипел Мирослав. — Вот когда свидеться довелось, вражина! Моё место, стало быть, занял! Ох, доконал ты мя!

— Какое я тебе причинил зло? — Варлаам презрительно усмехнулся. — Отказался тогда, под Новогрудком, с тобой вместе сёла грабить? Глупо это, боярин! Ох, как глупо!

— Таких вот, как ты, голяков безродных, князь на наши места ставит! — брызгая слюной, кричал Мирослав. — Сволочь ты! Грязь! Погань!

Глаза его, выпученные от бешенства, готовы были, казалось, вывалиться из орбит.

— Хватит, Мирослав! — гневно перебил его Варлаам. — Сам ты себе жизнь испортил! Жадность твоя непомерная — вот причина твоего падения!

Не слушая больше Мирославовой ругани, он отодвинулся, отошёл в сторону от пленника, которому кмети уже вязали за спиной руки. Забравшись в седло, Низинич велел трогаться.

Среди Варлаамовых людей только трое были убиты, татей же ушёл, ускакав за реку, к польской кон-границе, едва десяток, остальных безжалостно засекли саблями.