Вот только менялись лета всё быстрей и быстрей. Не успел Лев оглянуться, а уже опять очередной год минул. Снова пахарям боронить поле, сеять рожь и пшеницу.

Глядел князь в серебряное зеркало и с горестным вздохом замечал всё новые седые власы в долгой своей «Златоустовой» бороде.

Воистину, в молодости дни тянутся медленно, неторопко, зато в старости несутся вихрем, как тройки резвых скакунов в неистовом галопе.

Особенно остро ощущал старость свою Лев рядом с юной супругой, весёлой беззаботной девочкой. С её приездом едва не в каждом уголке просторных княжеских хором всякий день раздавался звонкий и радостный девичий смех. Женская половина терема — бабинец — наполнилась знатными чешками из свиты принцессы и молодыми боярскими дочерьми. Участились пиршества, выезды на охоту. Шумно стало у Льва в доме, в покоях княгини вечно гремела музыка, звенели гусли, дребезжала волынка.

Лев бежал от этого веселья, подолгу закрывался у себя, слушал шум ветра за окном, часами, поставив ноги на каминную решётку, взирал на огонь. Нет, что-то он сотворил не то, что-то было не так.

Что и почему, он понял, когда увидел однажды во время своих утренних объездов города возле Подзамковой слободы отряд татар в мохнатых бараньих шапках, гонящих из посада скотину и возы с добром.

«Данник я, жалкий данник ханский!» — заныло сердце.

И захотелось вырвать из ножен саблю (благо длань покуда была ещё крепка!), кликнуть кметей и иссечь этих татар в куски, как капусту! А потом сорвать с шеи и швырнуть в ручей ханскую пайцзу!

Но нет, невозможно, нельзя! Это — гибель! Гибель и его, Льва, и всей Червонной Руси! Это спалённые, разграбленные дочиста города, сёла, ремесленные слободы, это тысячи трупов обочь дорог, это запустение, пожары, несчастья нескончаемой чередой!

Но кто же, кто виноват в том, что он, князь Лев, владетель Червонной Руси, так мелок, жалок, безвластен?! Раньше он отвечал на этот вопрос просто, не задумываясь ни на миг: «Войшелг!» Теперь, когда и кости ненавистного литвина давно истлели, ответ был иным, совсем иным. Время, обстоятельства, и сам он, Лев, тоже виноват. Да виноваты, собственно, все они, русичи, от одного крика «Татары!» разбегающиеся в стороны, куда глаза глядят. Становилось обидно, скверно, горестно!

С годами Лев стал больше понимать отца, который мечтал освободиться от татарской неволи и пытался сколотить союз против Орды с западными государями и римским папой. Оно, понятно, было затеей пустой, но каково было гордому князю Даниилу ощущать себя данником какого-нибудь вонючего Бурундая или Маучи!