...В начале марта внезапно объявилась во Львове вдовая княгиня Альдона. Приехала в крытом возке всего с десятком гридней и остановилась не в княжеских хоромах, а в доме у тысяцкого.

Единожды вскоре, в вечернюю пору, холоп доложил Льву, что Альдона стоит в сенях, просит принять.

Она, показалось Льву, совсем не изменилась со времени их последней встречи. На лице, бледном и твёрдом, не было заметно ни единой морщинки, серые глаза светились прежним упрямством, и так же, как и ранее, она горделиво вскидывала вверх голову в повойнике и жемчужном очелье.

— Альдона, княгиня! — Лев развёл руками, усаживая нежданную гостью в резное, обитое рытым бархатом кресло. — Рад тебя зреть. Как прежде, молода ты и красива. Пора бы тебе сызнова замуж. Не век ведь горлицей на сухом древе вековать этакой прелестнице. Ты только скажи, кто из князей или бояр люб тебе, тотчас того счастливца призовём, свадьбу сыграем.

Альдона презрительно усмехнулась.

— Ты что ж, сватом мне быть хошь? Нет, не о свадьбе толковать я приехала.

— Что, забижает, может, тебя кто? Может, утесняет какой боярин шумский? Бояре нынче дерзки.

— Нет, не забижают.

Лев, не зная, как вести себя с сестрой убитого им Войшелга, в нерешительности ёрзал по скамье, супился и кусал по привычке усы.

— Иное у меня к тебе дело, — сказала княгиня. — Для начала вопрошу: ведомо ли тебе, отчего преставился брат твой, а мой муж, князь Шварн?

— Его отравили. Так сказал лекарь. — Лев, нахохлившись, как ястреб, уставился на горящие в печи поленья.

— А ведаешь ли, кто отравил брата твоего?

— Нет. Если бы знал, покарал. Ох, княгиня, княгиня! Растревожила ты меня. — Князь горестно вздохнул и смахнул слезу. — Прошлым ты живёшь, страстями былыми, угасшими давно, в золу чёрную обратившимися. Стоит ли ворошить эту золу? Огня она всё равно не даст. Ибо прошло всё, истаяло. Вот смотрю иной раз сам на себя: старик, и только. Да, жалкий старец. Впору посох в руци, лапти на нози, суму перемётную на рамена — и на богомолье. А ты всё: Шварн, отрава!

— Твоя супруга, Констанция, перед кончиной своей призналась. Её рук то дело злое, — холодно, ледяным тоном изрекла Альдона.

Лев вздрогнул, суматошно перекрестился, вскочил со скамьи, заходил по покою.

— Ах, она, стерва! Так я и думал! Догадывался, да молчал! Ну, что ж. По делам и конец ей вышел! Покарал Всевышний. Вон сколь страдала! Да только что, Альдона, её теперь поминать? Сгнили уже в земле кости сей ведьмицы. У меня ныне семья иная. Сама знаешь: со принцессой богемской Господь соединил.

— Пособники у Констанции были, — оборвала Льва Альдона. — И пред смертию назвала она их.