— Ты... Просто жалеешь меня. И себя тоже, — наконец вымолвила она. — И я знаю ту женщину. Её имя — Альдона. Правда ведь?

— Да, — глухо отозвался Варлаам. — Но я не просто пожалел тебя, Сохо... Анфиса. Я очарован тобой. Твоей красотой. Ты никогда не была мне безразлична. А Альдона — это моё прошлое. Это память о былом.

Сохотай ничего не отвечала. Она нервно теребила в руке голубую сафьяновую рукавицу с длинным раструбом и бахромой, то натягивала её на руку, то снова снимала.

Наконец, она нарушила затянувшееся молчание.

— Я согласна, — как-то буднично и спокойно промолвила мунгалка. — Ты мне давно по нраву. Ещё с той поры, когда, помнишь, тарпанов вязали? И ещё. Хотела тебе сказать. Я была молодая, глупая. Думала, побеждают только сильные. Мой брат был сильным — и погиб. А ты... Ты не был сильным... И ты — посадник. Я поняла. Ум — выше силы. Ты умный. Князь Лев — тоже умный. Но он — скользкий. Ты не такой. Я знаю, ты слабый. Поэтому служишь ему. Но лучше тебя для меня нет никого. Хочу стать твоей.

— Я пришлю сватов. Осенью, если не будет войны, сыграем свадьбу, — предложил обрадованный Варлаам.

На душе у него стало вдруг как-то спокойно и тихо. Ушли, улеглись, провалились в небытие прежние страсти. И уже подумалось с некоторым удивлением: «Да разве может быть кто-нибудь краше и ближе, чем Сохотай?!»

— Ещё хочу спросить. Скажи: княжна Елена — твоя дочь?

Варлаам, опасливо озираясь, в ответ лишь приложил палец к губам.

Сметливая мунгалка, тотчас всё уразумев, молча кивнула. И опять ослепляла, завораживала Варлаама её несравненная улыбка.

Они, не сговариваясь, потянулись друг к другу, сомкнули в поцелуе уста и потом долго стояли у сводчатого окна, тихо беседуя. И не заметили счастливые, очарованные встречей посадник и его невеста, как в переходе показался со свечой в руке Витело. Качнув головой, он насмешливо улыбнулся и шатнулся в сторону, исчезнув за крутым поворотом.

77.

77.

Внизу, под стеной Галицкого детинца, бурлила наполненная талыми водами разбухшая речка Луква. Вода затопила утлые мазанки посадской бедноты в низине у подножия земляного вала. Луква пенилась, стонала, ревела, как дикий зверь.

«И не подумаешь никак, что малая речушка. — Варлаам удивлённо передёрнул плечами. — Вроде и не замечал её в иной-то раз. Летом эту Лукву курица вброд перейдёт. А теперь — экий потоп!»

Мутные волны искрились на солнце, сотни огоньков сверкали, как серебристые чешуйки на броне. Ветер дул в лицо, швырял в Варлаама струи той приятной свежести, какая бывает только ранней весной, в пору, когда распускаются почки и пробиваются на прогалинах первые стебельки молодой зелёной травы.