89.

89.

В светлой палате Львовского дворца, украшенной майоликой[229], со свечами в семисвечниках на стенах, с подвешенными к высокому потолку на цепях хоросами, проходил совет «набольших» мужей Галицкой земли.

Князь Лев, сумрачно супясь, переводил взгляд с одного боярина на другого. Руки его крепко стискивали резные подлокотники стольца. На голове старого князя, переливаясь разноцветьем каменьев, сверкала золотая корона. Хламида из тяжёлого ромейского аксамита, надеваемая, как правило, в торжественных случаях, облегала его стан. Рынды в красных, шитых золотыми нитями кафтанах, с бердышами за плечами грозно застыли у князя за спиной. Бояре, тоже разодетые в дорогие одежды, в камке и парче, в мехах и дорогом сукне, сидели в несколько рядов по обе стороны от стольца.

Говорил Мстиславов посланник, Павел Дионисьевич. Это был дряхлый древний старик, с узкой и длинной белой бородой, со сморщенным скуластым тёмно-коричневым лицом. При ходьбе он опирался на деревянный посох, а когда говорил, сильно щурил подслеповатые слезящиеся тускло-серые глаза.

— Послал сказать тебе, княже, брат твой Мстислав, глухо хрипел Павел. — Выведи сына своего Юрья из Берестья. Не по праву занял он сей град на Буге-реке.

— Передай: это Юрьевы дела, пусть к нему и шлёт, — усталым голосом отвечал Лев.

Не хотелось «королю Галицкому» вмешиваться в распри своих родичей. Думалось: пусть там разбираются между собой брат и сын. Болела спина, желание было поскорей закончить этот ненужный совет и прилечь в опочивальне. Или, на худой конец, снять с себя опостылевшие тяжёлые одеяния и развалиться в одной рубахе в глубоком мягком кресле с книгой в руках. Надоели, ох, как надоели Льву мелкие дрязги родичей, жалобы крестьян, которые приходилось без конца разбирать, переговоры с татарским баскаком, вечно норовящим урвать больше, чем полагалось!

«Почему Мстислав прислал этого старца? — мучился Лев в догадках. — Правда, Павел умён и хитёр, как лисица. Но... ведь едва жив. Старше меня лет на десять. Или... Павел служил отцу. Напомнить хочет Мстислав, что одного мы отца дети? Брат не дурак. Сверстен умом. Зря ничего делать не станет. Давно бы вышиб Юрия из Берестья, если бы мог. Значит, не может? Выходит, что так. Тогда и не надо ему уступать».

Лев устало, из-под нахмуренных седых бровей смотрел на иссушённое годами и болезнями лицо Павла. Оно напоминало ему мощи святых угодников Киево-Печерской лавры.

Павел шумно выдохнул, провёл десницей со скрюченными хирагрой перстами по впалым ланитам, в умных чёрных глазах его зажёгся лукавый огонёк.