Как давно это всё было? И было ли вообще?

Вот увалы Карпат, стычка у костра, гибель Тихона, злоба Эльсидея, перекошенный в крике рот Лайоша Кёсеги.

Сколько событий, больших и малых, они нанизываются одно на другое, красной нитью проходят через его, Варлаама, жизнь! Жизнь... Воистину, погоня за ветром. Что он за свою жизнь сделал, чем отметил своё пребывание на земле? Всё время были какие-то дела, но были они лишены высокого смысла и больших устремлений. Или всё-таки было что-то большое, важное, что влекло его, втягивало в бурный водоворот? Была любовь, но обернулась опа страданиями и горем. Была служба, но граничила она с предательством и погублением души. Была дружба, но не была она безоглядной, не полез бы он, Варлаам, за того же Тихона в огонь.

А теперь... Ну вот поедет он к Ногаю, сгинет где-нибудь в пути или в ханском зимовище, и что, какой след оставит он на свете? Ну, скажут, был такой, служил, ездил куда-то с княжьими порученьями, лукавил, убеждал. В общем, жил, как многие иные, храбростью отличен не был, правдивостью тоже.

Князь оставляет после себя княжество. По тому, какое оно — цветущее или разорённое, как живут в нём люди, и судят о нём. От художника остаются потомкам его иконы, от зиждителя — дома и храмы, от крестьянина — ухоженная пашня, от ремественника — его изделия. Он же, Варлаам, не знает, что останется от него. Слишком уж он мал, мелок, а если и был талантлив, хорошо образован, то где они, его таланты, в чём они выразились?! В том, что берёг крестьян во вверенной ему волости? Всё одно не сберёг, когда пришли татары. Да и чем дело с тиуном кончится, тоже неведомо. Примут его жалобу да заодно сдерут с людинов по семь шкур — может и такое случиться.

Вот есть у него от Альдоны дочь, а он гонит всякие мысли о ней и даже признаться ей не может в своём отцовстве. Глупо!

...Однажды во дворце попался Низиничу на глаза необычно оживлённый, радостный Витело.

— Здрав будь, Варлаам! — Лях распахнул ему объятия. — Друг, ты представить себе не можешь, какая удача мне выпала. Пойдём, в корчме посидим, расскажу.

Они заглянули в знакомую обоим корчму на склоне Княжой горы возле городских ворот. Витело, по обыкновению, наглотался олу, закусывая его салом и колбасой.

— Вот оно, Провиденье Божье! — Он поднял вверх перст. — Еду домой, в Силезию! Дядька помер, а всё наследство мне завещал! И другая весть для меня радостна, хотя что уж радоваться чужой смерти. Круль Генрик Продус в Кракове преставился. Вроде готовился к коронации, да внезапно занемог и... — Витело уморительно развёл руками и закачал головой. — Силезцев его простой народ в Кракове лупить принялся, и в драке пьяной злого пана моего по башке железякой какой-то хватили, да так, что мозги из него вытекли. И лежат они теперь оба, и круль, и пан, во гробах. А я отныне — сам пан! Нет, ты подумай, Варлаам! Я, Витело, который давеча в жалких обносках по городу бегал, в драной рубахе, невесть сколь земли имею! Пятьдесят душ холопов обельных и необельных! Вот теперь я спокойно займусь наукой! В последнее время я увлёкся оптикой. Хотя и геометрию, конечно, не бросил.