«А очи, как у молодого, блестят. Воистину, хитрец. Из старых отцовых бояр. Много чего повидал на своём веку. Нет, не так всё просто здесь. Но скорей бы уже сказывал, не мешкал. Спина разболелась, будто бьют по ней палками». — Лев сцепил зубы, сдерживая готовый вырваться из груди стон.

— Зря такое баишь, княже. Ты — старший, тебе Мстислава с Юрьем надоть судить и рядить. И приехал я к тебе как ко старшему в роду. Не попусти лиходейства, крамол, княже! Укороти сына свово!

Лев начинал гневаться.

— Что ты заладил, Павел Дионисьич! Не попусти, укороти! Сын мой — не малое чадо. Разберёт сам, как быть.

— Корысть, княже, губит душу человечью. Корысть сия, зрю, и тобою, и сыном твоим овладела.

— О своей душе сам я позабочусь! — отрезал Лев.

— Князь Мстислав велел тебе передать, — продолжал Павел. — Еже не уйдёт Юрий добром из Берестья. наведёт он на Галичину татар Ногаевых. С Ногаем соуз князь Мстислав заключил. Мыслю, тебе, княже пресветлый, не след бы с Ногаем прю иметь.

«Вот оно что!» — Лев едва не вскрикнул и, несмотря на боль, в ужасе вскочил со стольца. Страшная мысль о новом татарском нашествии пронзила его острой болью, пальцы рук предательски задрожали.

Бледнея, Лев с трудом подавил дрожь и промолвил:

— С Ногаем ратиться нам нельзя. Все погибнем тогда под кривыми саблями и стрелами татарскими. Мир Галицкой земле нужен.

В голосе его слышались испуг и неуверенность. Князь справился с волнением и обвёл взором притихших бояр.

«Они боятся не меньше моего», — эта мысль ободрила его и позволила даже улыбнуться одними уголками сухих губ.

Насторожённо озирался по сторонам Иоаким, всполошно крестился и шептал: «Господи, помилуй!» дьяк Калистрат, боязливо низил очи Варлаам Низинич. Андрей Путивлич сокрушённо качал седой головой, мелкая дрожь била боярина Филиппа.

Иные, помоложе, видно, не понимая всей опасности Ногаева нахождения, наоборот, глядели смело и открыто, готовые по княжому приказу скакать куда угодно и биться с кем угодно.

Но таких даже среди молодых было мало. Во многие души вселили татары страх, одно упоминание о возможном набеге вызывало в них жалкий заячий трепет.

Да, мир надо было творить.

— Семён! — окликнул Лев одного из молодых бояр. — Поезжай в Берестье, к моему сыну Юрию. Передай: я велю ему вернуть город князю Мстиславу. И пригрози: если не послушает Юрий, сам я пойду на него ратью. И литвинов, и ляхов приведу с собой. И о татарах тоже упомяни. Угрожает, мол, Ногай своих конников на нас напустить. Всё на этом.

Он с тягостным глубоким вздохом опустился обратно на столец. Потом вдруг, словно вспомнив что-то, встрепенулся, нашёл глазами Варлаама.