Мы на грани. Позади нас город в огне. Впереди серое море.

Слева и справа тысячи мужчин на длинной береговой линии. Время от времени появляются немецкие самолеты и сокращают наше число. Мы, как говорит Гроувс, чистой воды подсадные утки. Я перестал считать увиденные мертвые тела.

Пляж полон спорящих мужчин, но мы почти все время проводим, сидя на песочных дюнах и куря. Руки неистово дрожат. Вчера утром с ревом прилетел немецкий самолет, и парень передо мной выстрелил себе в голову, чтобы избавить его от трудов. Сзади слышно, как приближается их артиллерия. Остается только ждать. Это тяжкое чувство.

Иногда мы видим, как в акватории бросают якоря большие британские дредноуты. Они не могут подойти к пляжу, потому что тут слишком мелко, поэтому лодки поменьше подбирают с дюжину солдат зараз и перевозят их.

Мы послушно заходим в море, следя, как тех, что перед нами, забирают туда, где мы желаем быть всеми фибрами души. Вода полна обломков, глянцевая от топлива. Она похожа на консоме. Затем корабли отплывают в Англию без нас, и мы плетемся обратно на пляж, дрожа в мокрой форме.

Мы здесь уже два дня. Ночью хуже всего. Темнота и огонь. Немцы разбомбили что-то, где хранилось горючее, и оттуда на пляж выплевываются ядовитые облака. Прошлой ночью бедняга Гроувс не мог перестать кашлять. Он спрятал лицо мне в плечо, и я обнял его за плечи, пытаясь защитить и мечтая оказаться подальше от этого места сильней, чем когда-либо мечтал о чем-то.