Отель спрятан в подворотне. Обветшалый и непривлекательный, с выцветшими стенами. Осторожно распахнув скрипучую входную дверь, она оказывается в пустом лобби, но старик, моющий паркетный пол, тихо говорит:
– Шестой номер, – и она несет свой чемодан по лестнице и стучит в дверь. Молодой француз впускает ее. В комнате темно, ставни закрыты. Внутри еще один человек, мужчина за сорок, с черными усами, землистой кожей и тенями под глазами. Он сидит на кровати с пистолетом на коленях и наблюдает, как первый мужчина допрашивает ее, пока не удостоверится в том, кто она, что ее послал Лондон.
Наконец Пьер поднимается с кровати и жмет ее руку.
– Рад твоему прибытию, Жильберта, – говорит он. – Ты понимаешь необходимость в осторожности. – Его французский акцент идеален. Она знает, что он работал под прикрытием больше года, и не осталось и тени того, кем он был раньше, кроме теней под глазами.
– Вы потеряли курьера, – отвечает она.
– Мы не теряли ее, – говорит он. – Они нашли ее. Ты не должна останавливаться.
Так она и делает. Никогда не останавливается в одном месте дважды. Спит в ночных поездах, на сеновалах, в винных подвалах. Проезжает сотни миль на велосипеде, перевозя сообщения из дальних концов их округа с очками и стихами в кармане. После нескольких столкновений с немецкими патрулями она ничего не записывает, все запоминает и напевает сообщения себе под нос, крутя педали велосипеда. Она отдает Пьеру свой пистолет и таблетки цианида, приняв решение, что если ее раскроют, то пусть лучше без них. Она оставляет нож. Женщина не может объяснить, зачем ей нож.
Пьер также слышал, что высадка союзников может начаться в сентябре, и активность в округе неуклонно растет, поскольку решительные «Лунные эскадрильи» доставляют все больше припасов бойцам, прячущимся в горах и лесах. Они с Жильбертой работают без устали: связываются с лидерами Сопротивления, ищут места для парашютных сбросов, собирают и распределяют оружие, обмундирование, еду, деньги.
Есть, понимает она, какая-то свобода в этом неустанном ритме и цели. Эта быстрая, чуждая жизнь требует полного погружения. В Англии она чувствовала дискомфорт во всех предназначенных для нее местах – гостиных, столовых, даже тех, что были в ее родном поместье. Английские девушки ее класса были созданы для того, чтобы из собственных семейных домов их извлекал муж; неизвлеченные девушки были тратой ресурсов, и им требовались растущие объемы решительности для одного только существования в зданиях, которые жаждали их исчезновения.
Теперь она собственным ходом совершает только необходимые движения: