Сложно оценить реакцию мужчин на эти вечера. Когда американцы приходят днем побегать по ее лужайке с футбольными мячами, они возятся как щенята, постоянно друг друга подначивая. Никакой серьезности. Она полагает, что это эффективный способ сдерживать страхи. Но на музыкальных вечерах они тихие, почти отстраненные. Некоторые снимают ботинки и сидят, скрестив ноги, как школьники.

Глядя на них, Флосси часто вспоминает Ганса, как тронут он был, когда она играла на пианино. Она не часто ставит Баха, потому что в его музыке слишком много Ганса, но если ставит, то оглядывает комнату, наблюдая за их лицами – откинутыми, с закрытыми глазами, или повернутыми к высоким окнам, замкнутыми в своих мыслях – и вспоминает другого солдата, скучающего по дому и семье, совсем как они.

Мужчины редко смотрят друг на друга, пока играет музыка. Есть какое-то благородство в том, чтобы дать каждому пространство, и некоторые, уходя, не смотрят на Флосси, хотя она всегда старается завершить вечер чем-нибудь легким. Но если они возвращаются, то порой приносят ей цветы или что-то сделанное своими руками – вырезанную деревянную миску, нарисованную от руки закладку – знаки признательности. В ответ она ставит перед собой задачу найти новый наряд на каждый музыкальный вечер, несясь во всю прыть из доильных сараев Дорчестера, чтобы перебрать выцветшие старые костюмы.

– Они, верно, думают, что англичанки всегда так одеваются, – ворчит Бетти, полируя ее туфли.

– Я знаю, это кажется глупым, – говорит Флосси, закалывая волосы, – но я хочу постараться.

Мужчины часто просят, чтобы она поставила «Нимрода» Элгара, хотя он производит на них мощное впечатление. Ей трудно смотреть на их борьбу за то, чтобы держать себя в руках, когда бьют литавры, а музыка возносится на вершину. Это должно вводить их в состояние агонии. Возможно, думает она, это им и нужно: что-то, что позволяет идти за растущей болью, в своей самой прекрасно созданной форме – той, что настаивает на неизбежности того, что ждет впереди, а затем отпускает их, нежно, с этим знанием. Это не утешение, понимает она, но признание; не приглушение боли, но четкая ее артикуляция.

На последней неделе мая один из американских офицеров говорит ей, что музыкальные вечера должны подойти к концу. Моряки вернутся на корабли, а солдат запрут в лагерях для последнего инструктажа; теперь они могут отправиться только во Францию.

В последнюю ночь она кидает взгляд на Джорджа, который, как обычно, сидит на лестнице, и видит, что он сцепил руки, закрыл глаза и нахмурил брови. Но когда музыка затухает, он открывает глаза и автоматически возвращается в роль пастора, встает, чтобы положить руку на спину солдата, спускающегося по лестнице.