– Я рада, что вы здесь, – говорит женщина, поднимаясь со стула. – Я отчаянно хочу уйти. Они наняли нового шефа, и это кошмар. – Она берет палантин и сумочку, кладет деньги на стол. Они пускаются по улице, когда она останавливается и берет Кристабель под руку. – Но мы должны быть рады встрече. – Она целует ее в каждую щеку, раз, два, три. – Теперь идем.

Ее зовут Лизелотта де Бриенн. Она сообщает Кристабель, пока они гуляют по песчаным аллеям сада Елисейских Полей, что она наполовину немка, наполовину американка – «сложносочиненная смесь», – но большую часть жизни прожила во Франции, выйдя замуж за французского промышленника, сейчас отдыхающего в их летнем доме неподалеку от Авиньона.

– Ему никогда не нравился Париж так, как мне, – говорит она.

До войны она проводила регулярные салоны в своей парижской квартире – сборища писателей, художников, политиков – и не прекратила во время оккупации, что и привлекло к ней внимание американской секретной службы, которая предложила ей пригласить некоторых высокопоставленных нацистских офицеров, жаждущих пообщаться с французскими интеллектуалами.

– Я в меру француженка, чтобы умаслить их эго, – оценивает она своих немецких гостей, – в меру немка, чтобы напоминать им о матерях, и в меру американка, чтобы заставить их считать меня немного дурочкой. Это важнее всего, понимаете ли. Они думают, что меня интересует только икра и сплетни, и поэтому говорят при мне о вещах, о которых не следует. Если не при мне, то при милой девочке, которую я посылаю наполнять им бокалы. Но я достаточно наговорила о себе. Чем вы занимаетесь?

– Я работаю на британскую организацию… – начинает Кристабель.

– Не это. Чем вы занимаетесь на самом деле? За пределами всего этого, – говорит Лизелотта, достает из сумки свою собачку, чтобы поставить на дорожку, по которой та пускается бежать перед ней.

– Я не должна…

– Если вы не ослабите свои меры предосторожности, боюсь, наши разговоры будут весьма скучны.

– Именно в этом смысл мер предосторожности.

– Расскажите мне все, что можете, и мы посмотрим, что делать, – говорит Лизелотта, когда они останавливаются у декоративного фонтана, выключенного и пересохшего в своей пустой каменной чаше.

Кристабель замолкает.

– У меня есть театр.

– Театр? Восхитительно.

– Нет. Могло бы быть так. Но нет.

– Что вы там ставите? Какая у вас тематика?

– Мы ставили Шекспира. Не скажу, что у меня была тематика, хотя однажды мы попробовали добавить элементы, вдохновленные войной в Испании. Одному из моих актеров весьма понравилась эта идея. Но, оглядываясь назад, думаю, что это было довольно неуклюже.