Кристабель встает на цыпочки, чтобы вглядеться в нацистских офицеров, пытаясь понять, кто главный, к кому обратиться. Кажется, нет никакой логики в том, почему они пропускают некоторых женщин, только прихоть разных офицеров в разное время. Она спрашивает женщину рядом:

– Они кого-то выпускают из поезда?

– Я слышала, что они отпустят человека, если вы сможете доказать, что он болен. У меня есть записка от врача, – отвечает женщина, сжимая в ладони смятый листок бумаги.

Кристабель пытается выбраться вперед толпы, но другие женщины со злобой накидываются на нее, когда она пытается протиснуться мимо них.

Ее разум несется сквозь лабиринт всех возможных решений и раз за разом оказывается в тупике. Она думает о попытке доставить сообщение Жан-Марку, предложить какое-то вмешательство Сопротивления, блокаду пути дальше по железной дороге, но она не знает, где он и какой дорогой поедет поезд. Она также подозревает, что им не хватит людей, чтобы попытаться атаковать хорошо охраняемый поезд. Ей нечего передать Софи или Антуану. Ни еды, ни воды. Ее лучшая идея – попытаться подобраться поближе к офицерам и дать им взятку неприметной пачкой денег – отбрасывается, когда женщина перед ней пробует так сделать и уводится с платформы охранником.

Все попытки Кристабель докричаться до охранников оказываются бесполезны. Она пытается утверждать, что Софи беременна, что у Антуана инфекционное заболевание, но ей не отвечают. Она не может даже придумать причины оставаться здесь, но не может уйти. Проходят часы, и крики женщин становятся менее разборчивыми; они больше не кричат в надежде услышать ответ, они кричат потому, что больше не могут ничего делать.

Небо темнеет, и женщины от усталости наваливаются друг на друга, когда раздается внезапный лязг и шипение и с вызывающим тошноту рывком поезд медленно начинает двигаться. Крики женщин на платформе, приглушенные крики из вагонов. Толпа рвется вперед в панике, несколько женщин откалываются от группы, бегут вдоль медленно идущего поезда, несмотря на крики охранников вслед.

Кристабель ждет секунду, ожидая выстрелов, но, когда ничего не происходит, распрямляет плечи, грубо расталкивает толпу и тоже принимается бежать, поглядывая на эсэсовцев. Локомотив поезда уже покинул станцию, и первый вагон для скота тоже, но она удлиняет свой широкий шаг и достигает края платформы вовремя, чтобы заколотить по стенке второго.

– Софи! – кричит она. – Антуан, Софи!

Она видит руки на решетках, проталкивающие записочки. Она слышит, как некоторые внутри поют «Марсельезу». Она кричит, зовет Софи, Антуана. Проходит один вагон, затем другой. Она колотит по деревянным стенкам, кричит и ревет, уже лихорадочно, в бешенстве от того, что другие женщины на платформе перекрикивают ее. Когда мимо проходит предпоследний вагон, она слышит внутри шум, видит, как две худые руки вцепляются в решетку, видит бледное, изможденное лицо. Софи.