Она протягивает ладонь, и он вкладывает в нее пачку сигарет. Она достает крошащийся окурок и прикуривает его, осторожно придерживая длинными пальцами, когда вдыхает. Когда она снова заговаривает, ее голос звучит неуверенно:

– Полагаю, это просто оставляет меня в безвыходном положении. В смысле, я всегда знала, что ты отправишься в университет, но я полагала, что ты все же вернешься. Я думала, остальное будет не так важно, потому что у нас останется театр. Но теперь ты идешь в другом направлении, и я не знаю, что у меня осталось. Я никогда не представляла жизнь без тебя.

– Но ты всегда была такой упорной, Криста. Ты всегда найдешь выход.

– Выход куда? Я нигде не подхожу. Наверное, поэтому я и построила театр, не думаешь?

– Именно об этом и речь, – говорит Дигби. – Мы не подходим их рамкам.

Она передает ему остаток сигареты.

– Когда получишь Чилкомб в наследство, отдай его Флосс.

– Меня заставили написать завещание перед тем, как отправить во Францию, – говорит он. – Вы с ней получаете равные доли.

– Меня тоже заставили, но мне никому нечего оставлять.

Они оба смеются. Снаружи – грохот артиллерийского огня, затем вой сирены воздушной тревоги.

Дигби говорит:

– Я просто хочу сам выбирать свою жизнь. А ты?

– Я понятия не имею, какой она может быть, – отвечает она.

– Незнание – гораздо лучший вариант, – говорит он.

Они беседуют до поздней ночи и следующую ночь тоже. О семье, о театре, о войне. Днем Дигби уходит на встречу с коллегами из Сопротивления. В отсутствие Лизелотты у Кристабель нет линии связи с американцами, но Жан-Марк послал несколько человек на велосипедах из города навстречу войскам союзников, поэтому она решает подождать их отчетов по возвращении.

Город яркий от августовского солнца, но исход немцев набирает обороты: администрация уезжает на реквизированных гражданских автомобилях, военных грузовиках, нагруженных мебелью. Кристабель ходит по кафе и садится рядом с общественными телефонами, где слышит обрывки разговоров. Названия мест упоминаются возбужденным шепотом. Союзники добрались до Ножан-ле-Ротру! Они почти в Шартре! Она замечает пару солдат вермахта за соседним столиком и пытается представить, что они чувствуют. Официантка обслуживает их в презрительном молчании.

По вечерам они с Дигби возвращаются в квартиру на острове, чтобы готовить безнадежные ужины и собирать сигареты из остатков других сигарет. Ей нравится ставить кресло ближе к окну, смотреть на квартиры напротив, когда опускается вечер, на их окна, освещенные свечами, горящие, будто ячейки в сотах. Затем шторы задергиваются, чернота спускается на город, и остров Сен-Луи должен плыть сквозь тьму, как корабль по реке.