– Прекрати.

Флосси улыбается и говорит:

– Меня не касается, что ты делаешь, Криста. Но я знаю, что такие вещи не всегда просты.

Они еще один миг смотрят друг на друга с нежностью и интересом, затем Флосси говорит:

– Если мы уедем, Бетти и Билл могут отдохнуть. Их сын в госпитале в Плимуте. Я знаю, что они хотели бы навестить его.

– Да, – говорит Кристабель. – Давай ненадолго закроем это место.

Кристабель едет обратно в Лондон. Она берет с собой книгу, планируя насладиться поездкой на поезде без тревоги, но не читает, а просто сидит, глядя из окна, как мимо проносится Англия: грязные поля и каменные коттеджи, леса, где листья начинают менять цвет.

В Винчестере на поезд садятся две женщины в дорогих пальто и шляпках. Они не здороваются, заходя в купе. Вместо этого они занимают места и продолжают беседу, которая, кажется, ведется уже давно.

– Я так и сказала Хью, что они не могут ожидать, что мы еще одну зиму вытерпим без центрального отопления, – говорит первая, накрепко защелкивая застежку сумки.

– Я беспокоюсь, что мы потеряли себя, – отвечает вторая. – Мы все чем-то жертвовали с полной готовностью, но в какой-то момент жизнь должна вернуться к норме.

– Именно что, – говорит первая. – Нам что, нужно дождаться, пока не освободят каждый хутор в Европе, прежде чем сможем заправить баки в машине?

Они смеются, затем одна поворачивается к Кристабель и говорит:

– Уверена, вы согласны. Должно быть, ужасно быть молодой в такие скучные, экономные времена.

От того, как они изучают ее, Кристабель понимает, что они не могут сообразить, кто она. Потрепанные туфли для ходьбы, да, но хорошего качества. Приличная юбка и жакет, но иностранная на вид блузка. Сильный профиль, но загорелый, как у рабочего, и занятное безразличие в том, как ее длинное тело расположено на сиденье. Никакой сумочки.

Оглядывая ее, они оправляют собственную одежду – драпированный кашемировый шарф, меховую накидку – будто запахивают халаты. Выпрямленные спины и тугие пучки седых волос придают их облику что-то судебное. Они считают, что вправе инспектировать ее, и она знает, что они видят. Она, в конце концов, их породы. Или была.

С Парижа ей казалось, что то, чем когда-то была Кристабель, ушло. Каждая часть ее, ее сердце и ее кости, от кончиков ушей до кончиков пальцев на ногах, раскрошилась. Она развалилась, как меловой утес рушится в море. Она не то, чем была. Она пространство, где когда-то что-то стояло, груда камней и пыли, ждущих, когда их перестроят.

Кристабель говорит:

– Я не согласна.

– Отчего же? – говорит первая женщина, смотря на нее с высоты своего носа, будто в низ лестницы.