Всякий раз, оказываясь в порту, пересаживаясь на другие корабли в Кэрнсе или Порт-Морсби, он отсылал свои работы в Вашингтон. Войны, материала для рисунков и картин, было более чем достаточно, однако Джейми терял способность вычленять важное. Он мог часами трудиться над одной-единственной бочкой для смазки и помещал с любовью написанный портрет ржавого куска железа в одну папку с изображением морской битвы, как будто это равноценно. Он слегка утратил нить, ведь его задача – выражать суть или дух войны. Однако если такое и существовало, его нельзя ни нарисовать, ни написать. С таким же успехом можно попытаться изобразить расплавленное ядро Земли или беззвездный уголок ночного неба и заявить, что вот это земля, а это небо. Из-под его кисти выходило и море, чистое, просто синий горизонт, и Джейми отсылал такие работы тоже. Ответов он не получал и не знал, довольно ли начальство плодами его трудов, летописью кочевника, но указаний перебросить его на другую службу не поступало.

* * *

В октябре Джейми высадился на атолле, недавно отвоеванном у японцев, и некоторое время провел в палаточном лагере. Он написал несколько «корсаров» на кипящей от жары взлетно-посадочной полосе, которую построили, раздробив и разровняв кораллы, миллионы лет труда крошечных животных, в плоскую твердую поверхность. Плавая в море, он надевал самодельные сандалии из шин разбившихся японских самолетов, чтобы живые, не раздробленные кораллы не порезали ноги.

В ноябре Джейми направили в Брисбен, где он поселился в огромном лагере из палаток и хижин, разбитом в общественном парке, лиловом от цветущих жакаранд и едком от эвкалипта. Он просиживал в кино, барах и вообще ничего не рисовал. Несколько писем Мэриен нашли его здесь, все летние. У нее есть подруга. Ей нравится Лондон. Нравится летать.

Стыдно признаться, но я счастлива как никогда. Мне всегда нужно было понимать, что у меня есть цель, и теперь такая неотменимая цель есть. Поэтому люди воюют? Чтобы чем-то себя занять? Почувствовать себя частью чего-то?

Стыдно признаться, но я счастлива как никогда. Мне всегда нужно было понимать, что у меня есть цель, и теперь такая неотменимая цель есть. Поэтому люди воюют? Чтобы чем-то себя занять? Почувствовать себя частью чего-то?

Джейми думал, в конце концов он расскажет Мэриен о встрече с Сарой в Сиэтле, но пока предпочитал хранить эти воспоминания в раковине личного пространства, подальше от чьих-то суждений, от необходимости объяснять, сколько Сара для него значила. Или не значила. Он изо всех сил старался написать Мэриен хоть что-то осмысленное. Но что он мог ей рассказать? Что война раздробила его, разровняла, превратив в совершенно другую субстанцию, твердую и плоскую? Судя по всему, он теперь стал человеком, который мог смотреть на тонущих людей и не испытывать никакой жалости. Он не разлучался с собой ни на минуту, ни на секунду и не знал себя. Считал, можно писать войну, не будучи ее частью. Воображал себя наблюдателем, однако здесь такого не бывает.